Салам

У Кенни снова талоны на еду, только теперь — в университетской столовой. По талону Кенни Стэн берет какой-то модный салат с макаронами, тыквенные семечки хрустят на зубах, в салате столько намешано, что вкус все-таки ускользает. Кенни не ест, говорит, что не хочет. Он говорит: — Говно, конечно. Но замороженных вафель здесь нет. Он тянется к пакету с инжиром, но Стэн качает головой. — А вот это не для тебя куплено. — А мне-то ты что-нибудь привез? — Да, — говорит Стэн, он достает из рюкзака курительную трубку из тонкого, синеватого стекла. — Вот так это делают на востоке, — говорит Стэн. — Ого, это афганский бонг? — У него есть какое-то название на пушту, я не запомнил. Кенни откидывается назад, глаза его пронзительно синие, кукольно распахнутые, они так красивы, а вот нижняя часть лица скрыта под банданой. У Стэна есть новые, интересные ассоциации на этот счет, поэтому он спрашивает. — Зачем ты это делаешь? Стэн касается своего лица. — Ну, прячешь ебло. Не такой уж ты крокодил, чувак, расслабься. Кенни молчит, крутит в руках синеватую трубку. Когда он говорит, то говорит не об этом: — Спасибо за афганский бонг, но больше никакого дерьма. Никакого дерьма! Я теперь приличный человек, погляди-ка. Я аспирант! Знаешь, сколько я уже чистый? Больше года! — Тогда я заберу. — Пусть остается. Он красивый. Ну просто красивый. Через него светит солнце, смотри, это вау! Кенни звонко смеется, он совсем маленького роста, почти подросток, по нему и не скажешь, что все они выросли. — Я встретил Крейга, — говорит Стэн. — О, Такер теперь такой важный. Его папаня умирает от рака, приколись? — Он сказал только, что Страйпи болеет. — Ну, Крейг есть Крейг. Потом они молчат. Кенни не спрашивает, как оно там было, но это не значит, что он не интересуется. Синие искорки в его глазах не гаснут, кажется, что он веселится просто от того, что Стэн рядом. Потом он говорит, что скучал. Еще он говорит, что у него классный научный руководитель, профессор, про которого все думают, что он с приветом. — Он верит в другие миры, и все такое. В существ, которые старше, чем само время. — Круто, — говорит Стэн. — И за что тогда гранты получаешь? Кенни махает рукой. — Ничего такого уж особенного, да ты и не поймешь. Знаешь, что такое предел Хейфлика? Стэн говорит: — Знаю только про кота, который жив и мертв одновременно. — Ну ладно, почитай на досуге, все лучше, чем бегать с автоматом по пустыне. Предел Хейфлика — это граница деления клетки. Пятьдесят два деления — и клетка мертва. Таковы естественные границы всего живого. Клеточная смерть — это самый первый уровень смерти, ниже этого ничего нет. Но этот предел доступной жизни можно увеличить. Теоретически. — Это как-то связано со стволовыми клетками? — Стэн смутно припоминает какую-то историю: Кенни болел, а потом куда-то уехал, или что там случилось? Потом он вернулся и сказал, что просто тусовался. — Если коротко, то да. Но это удивляет, правда? Мы состоим из крошечных клеток, каждая из которых имеет свой срок жизни, так же имеем срок жизни и мы, и все живое на земле. Но если обманем клетку — обманем смерть. — Это заслуживает гранта. — Еще как. Перспективы огромные. Кажется, Кенни улыбается, но точно не сказать. Его глаза улыбаются. Стэн думает, что у Кенни получилось. Он построил свою жизнь из какой-то хуйни, из дерьма и мусора, и теперь он в универе, расплачивается талонами за модный салат, разговаривает о клетках и грантах. — Видел видос, как Кайл прописал в табло мэру? За дело, еще как. Он мемасный, конечно, но делает, что надо. С новостного канала его, конечно, после этого выперли. — Я видел, — говорит Стэн. Видео короткое, всего семьдесят секунд: Кайл спрашивает, почему все еще нет давно обещанного нового онко-центра, и говорит, сколько людей, примерно, могло бы не умереть, если бы онко-центр был построен, мэр мямлит что-то о разрешении на строительство, а потом получает в наглые, блестящие щи, и камера погружает этот мир, полный неправды и жадности, в темноту. — А теперь? — спрашивает Стэн. — Теперь ведет передачу про еду на развлекательном канале. От его выражения лица молоко скиснуть может. Помнишь, как Картман шутит, когда Кайл психанутый? Кенни достает телефон, врубает видео, и Стэн видит его снова. Кайл, рыжий, как кровь на песке, строгий, прямой, раздраженный спрашивает про этот чертов онко-центр, вялый ответ, сильный удар. Кенни смеется: — И узрите, что я — Господь! — Бог гнева и милосердия, — говорит Стэн. — Все сходится. Кенни говорит: — А к Картману зайдешь? Его, по-моему, завалили методичками, он шестерит на социологическом факультете. — Зайду, — говорит Стэн. — Вообще, делать мне нечего. — Вернуться в Южный парк, поболтать с родителями? — Может, потом. Кенни замолкает, он поправляет бандану на носу, потом вдруг подается вперед и спрашивает: — Пожалел? Из его голоса исчезает смех, исчезает все лишнее. Кенни спрашивает так, словно важнее на свете ничего нет. А это, ну как ему объяснить, не самая важная в мире вещь. Стэн говорит: — Да не особо. Не вышиб же я себя мозги. По-моему, я был на своем месте. — Был? Значит, тебя вышибли? Стэн отвечает уклончиво: — А то ты не знаешь все эти истории: происходит хуйня, и на беднягу Стэна обрушиваются все кары египетские, но он стойко сносит это и стоит на своем. Однажды меня выгнали из города, и Крейг плюнул мне в рот — уж точно не хуже этого. Кенни цокает языком. — Но ты расскажешь? — На вечеринке в четыре часа утра, когда у меня будет течь кровь из носа после дебильной драки, а в конце я еще и разрыдаюсь, ну, или сблюю. — Все по классике. Старый-добрый Стэн. Стэн говорит: — Ладно, тут же нельзя курить. Пошли гулять. — Не могу, чувак, у меня скоро пара. Приходи завтра, потусим. Лады? Стэн кивает, движение дается ему с трудом, вдруг почему-то болит шея. — Ты молодца, — говорит Стэн. — Ты завязал, учишься — круто. — Ага, — сказал Кенни. — Картман говорил, что всегда ставил на Твика. Типа я бедный, а Твик — ну, типичный средний класс. А видишь как вышло. Никогда не знаешь, как сложится жизнь. — Уж точно. — Давай, Стэн, поищи Картмана. Он так смешно жалуется — ты получишь удовольствие, гарантирую. Они оба поднимаются, и Стэн вдруг спрашивает: — Ну что-то же осталось прежним? — Конечно, — говорит Кенни. — Я смотрю порнуху все свободное время. Любишь "Семейку извращенцев"? — Отчасти. Я в ней рос. — Да нет, дебил, серийная порнуха такая. Погляди. Но прямо перед тем, как они распрощаются, Кенни вдруг замирает. Он говорит: — Ты спрашивал, почему я закрываю лицо. Он стягивает бандану, и снова, впервые за долгое время, Стэн видит его лицо. Кенни повзрослел, но пухлые губы, и маленький вздернутый нос, и тонкие брови с изломом, все придает ему кукольный вид, ощущение неестественной красоты. Он правда очень красивый: зачем вообще скрывать лицо, если ты такой красивый? Девчонок так не поцепляешь. Кенни говорит: — Если долго на меня смотреть, можно словить лавкрафтианский непознаваемый ужас. Стэн смеется, но Кенни говорит: — Я серьезно. Они смотрят друг на друга. У Кенни синие глаза, вздернутый нос, широкая, блестящая улыбка, он рад видеть Стэна, и все хорошо. Целую минуту все хорошо, а потом вдруг становится неуютно, и красота его, милая и забавная, уже кажется не столько неестественной, сколько чуждой. Еще через минуту Стэн почти готов забыть, как его зовут. В голове становится пусто и страшно. Ему никогда не было так страшно там, в маковом краю, и вообще нигде не было так страшно — безо всякой на то причины, в рту не остается слюны, а в голове — мыслей. — Да ну нахуй, — говорит Стэн. Он отводит взгляд, и Кенни снова натягивает бандану. — До завтра, чувак! Пора бежать! Дела! Необходимо открыть секрет бессмертия! Без этого, Стэн, далеко мы не уедем! И Стэн остается стоять посреди университетской столовой. Он думает о том, что, когда очутился там, где смерть такая простая и страшная, он ведь ее не испугался. Скорее, он был ей зачарован. Тем моментом, когда человек уходит, и тем, что остается после этого момента. Эта неточность, это уродство в нем помогло ему выжить. Но теперь-то ему было страшно по-настоящему, хоть и очень недолго. И Стэн улыбается, выходит во двор и закуривает, не ища табличку, маркирующую место для курения. Охуительно, охуительно. Он еще может бояться.