Салам

Рассвет. Красивый, розоватый, как ягодный сок на пальцах. Стэн курит у кирпичной многоэтажки, и ему вдруг вспоминается райский сад. Не настоящий, конечно, а тот, о котором ему рассказывал Кайл. Сколько им тогда было? Шестнадцать, наверное. Они сидели в автобусе, который вез их как раз таки в Денвер. Кайл говорил, что ему снился охуительный сон. — Вот представь, — говорил он. — Мою вишню, и яблоню, короче, как во дворе, только сад этот разросся, и стал таким экзотическим, но я все равно знал, что он у меня во дворе. Там ходили разные животные, которые друг друга не ели, и они были все очень доверчивые и давали себя погладить, и земля была такой теплой и великолепной, и всюду были фрукты, сладкие и непонятные. Стэн смотрел на него и не знал, что сказать. Круто, конечно. И очень красиво. А еще ему так хотелось бы там оказаться. — Пахло дождем, который только недавно прошел, но было уже солнечно и жарко, — говорил Кайл. — Там были змеи, но только ужи. Такие, знаешь, блестящие ужи. А то. Напоенная влагой священная земля. Лучше этого вообще ничего на свете нет. И вот прошло много лет, а Стэн все еще помнит этот сон Кайла. Может, его не помнит сам Кайл, но Стэн не забыл. Стэн курит, и от усталости, от сигареты, от волнения его тошнит. Это был долгий день, и даже инжиры в пакете подустали. А украденный браслет, коему две тысячи лет, укоризненно оттягивает карман. Вдруг Стэн, глядя на то, как рассветное солнце касается окон странным, почти точно примерещившимся ему перламутром, понимает, что жизнь, наверное, не кончена. Жизнь бесконечна, в общем и целом. И надежно прерывается лишь тем, чего со Стэном пока еще не случилось. Он щелчком отправляет сигарету в приоткрытую пасть мусорного бака и поднимается по старой лестнице. Дом ужасно древний, в нем пыльно и влажно, как и всегда, как и давным-давно, две тысячи лет назад, когда они с Кайлом ели китайскую еду на кухне и смеялись. В общем, Стэн звонит в дверь, и это оказывается вовсе не страшно. В конце-то концов, он услышал от Венди все, что должен был услышать, и если это же самое повторит Кайл, то хуже уже не будет. Кайл, наверное, даже знает, что он приехал, хотя Стэн и просил Кенни и Картмана ему не говорить. Но, наверное, они сказали. Дверь распахивается резко, и Кайл в первую секунду выглядит раздраженным. Он уже одет, на нем кипенно-белая рубашка с отглаженным (так хорошо, что, наверное, мамой) воротником. Наверное, собирается на работу. Раздражение исчезает, когда взгляд Кайла фокусируется на Стэне. Значит он, как всегда, не смотрел в глазок. — Твик рекомендует всегда проверять, кто звонит в твою дверь. — Твик ебнутый, тут без вариантов, — говорит Кайл. Он еще не улыбается, но уголки губ дергаются. — Ты меня ненавидишь? — спрашивает Стэн. Дверь в комнату распахнута, и из окна напротив льется сверкающий свет разгорающегося дня, он льется на Кайла и заставляет его рыжие волосы светиться, он превращает в золото его белую кожу. Вокруг его головы сверкает нимб, и Стэну хочется расплакаться, он сам не знает, от чего. Может, это просто красиво, и этого достаточно. Кайл молчит, но он весь в свету, как в райском саду. Они смотрят друг на друга, и Стэн уже совсем ничего не понимает, но, может, и понимать ничего теперь не надо. Может, все давно решено за них: за него, за Кайла, за Картмана и Кенни, за Твика с Крейгом и Клайда. В общем, за всех, потому что судьба есть судьба, остается только прийти сюда, протянуть пакет с купленными в супермаркете инжирами, дозревшими за длинный, жаркий, прошедший уже день, и ждать, каков будет вердикт. Кайл еще стоит, в золотом свету, стоит прямо, голова его вскинута гордо, но он, кажется, не злится. Стэн улыбается ему, наверное, он похож на дворовую собаку, которая только и ждет, чтобы ее приютили — но это ничего. Всем нужен дом, и так далее, и тому подобное. Просить не страшно. И, кстати говоря, у любого путешествия есть финал, и вот он здесь, и здесь не может случиться ничего неправильного. Кайл отходит в сторону и пропускает его в квартиру. Теперь нет никакой преграды для света, и он ударяет Стэну прямо в глаза, ослепляя и выбивая, наконец-то, давно обещанные слезы.