Салам

В такси Стэн хочет поспать, но заснуть не может. Он думает: живет ли Венди там же, где жила раньше, и будет ли она одна? Только о том, что она ему скажет, Стэн совсем не думает, он ведь и так почти точно знает. Водитель разрешает Стэну курить, и сам закуривает. Они проезжают мимо парка развлечений — темного глубокой ночью. И высокое колесо, и длинный изгибающийся позвоночник русских горок, ночью все это не имеет значения и кажется руинами забытой цивилизации. Стэну вспоминается, как любит парки развлечений Картман, как однажды он купил себе такой, как Стэну хотелось туда попасть. А еще один раз Стэн был в парке развлечения с Твиком. Крейг тогда заболел, и Твику пришлось везти Страйпи на выставку в Денвер, Клайд проспал, Токен делал пломбу у стоматолога, а Стэн зачем-то навязался в сопровождение. Выставка проходила недалеко от парка развлечений, и перед оглашением результатов они успели покататься аж на целом одном аттракционе. Это был странный аттракцион, смесь карусели и русской горки, платформа вращалась и стремилась вверх и вниз по дуге. Очередь оказалась длинной, где-то к середине Твик передумал, но деваться уже было некуда. Да Стэну и самому было чуть-чуть страшно. На карусели они кричали, все там кричали, и было весело, и дух захватывало, и даже Твик сказал, в итоге, что ему понравилось. А Страйпи, кстати, тогда занял приз зрительских симпатий — "За волю к победе". Что касается аттракционов, они Стэну больше не нравятся. Во всяком случае те из них, что страшные. Потому что люди на них кричат от испуга. Аттракцион — это репетиция катастрофы. Когда правда страшно и некуда бежать, люди так же кричат или так же замирают, вцепившись во что-нибудь надежное. Теперь Стэн, глядя на людей, верещащих на русских горках, может с уверенностью сказать, что то же самое они будут делать, если все окажется по-настоящему — не ощущение падения, а падение, и так далее, и тому подобное. Может, они будут делать это громче. Аттракционы — отстой. Отстой навсегда, по-видимому. От скуки Стэн роется в телефоне. Он натыкается на последнюю фотографию Кайла — Кайл стоит, болезненно выпрямившись, и он так широко улыбается. На нем белая, почти светящаяся от чистоты рубашка, и волосы отливают кровью из-за освещения. Почему Стэн его тогда фотографировал, он не помнит. Вокруг ну вообще ничего интересного, только на заднем плане размазанные по дороге пятна машин, разорванное фотосъемкой движение превратило их в призрачные, полупрозрачные мазки из света. Наверное, какая-то причина фотографировать Кайла у дороги была. Может, от скуки — на светофоре ведь горит красный. А Кайл такой же как и всегда — и яркий и правильный. Кажется, они шли в волонтерский центр, Кайл собирался помогать больным детям, а Стэну туда совсем не хотелось. Ему не хотелось даже с учетом того, что справка о волонтерской деятельности могла помочь ему не вылететь из университета. Стэну тогда вообще ничего не хотелось, но он ведь почему-то сфотографировал Кайла. И вот для чего: теперь вспоминается. Для фотографии на пропуск. А Кайл, значит, сфотографировал его. Теперь вспоминается все: за секунду до этого Кайл грязно ругался, на кого-то там из своей группы, но, стоило ему увидеть направленный на него глаз камеры, выражение его лица изменилось, он выпрямился и улыбнулся. Это все, что важно. А последней фотографии Венди у Стэна нет. Как и первой. Он их все удалил к чертям, чтобы никогда о ней больше не думать. Не вышло, конечно, не думать, если честно — полный провал. Но, во всяком случае, память телефона почистил. Такси тормозит за пару кварталов от дома Венди. Стэн говорит: — Хватит, хватит, я хочу пройтись. Ему душно, выдохнуть становится сложно, но это проходит, когда он выходит на воздух. Прохладно не по-летнему, Стэн ежится, но зато — свежо. Ему почти хочется потеряться, но ноги сами ведут его к дому Венди. Она живет на третьем этаже. Хотя, может, переехала. Раньше она жила на третьем этаже — в ее окне не горит свет, и за ним такая вязкая темнота, словно чернее, чем во всех остальных окнах. Тьма египетская или типа того, говорят, ее можно было потрогать руками. Стэн еще пьяный, но уже не нанюханный. Не худший вариант. Он не хочет пугать ее ночным звонком, поэтому стучит в дверь кулаком: решение долбоеба. Он ведь даже не знает, кто откроет. За дверью долгое молчание, но и оно заканчивается, когда Венди распахивает дверь. Она все такая же красивая, в этом смысле ничего не меняется. Ее нежное, хитрое, остроносое личико, ее длинные, красивые ноги, ее умные глаза. Стэн все это помнит, пусть даже все фотки он удалил, пусть даже помнить зарекся. Венди его все еще не стесняется: она в одной ночной рубашке. — Стэн? — спрашивает она. — Ты вернулся? — Я хочу вернуть тебя. — Ты пьяный, Стэн. Это правда, еще его мутит — то ли действительно от алкашки, то ли, как в детстве, от волнения. — Я тебя все еще люблю, — говорит Стэн. — Всегда тебя буду любить. Ты мне нужна. Язык свинцовый, ворочается с трудом. Но ему так хочется, так нужно это сказать. Венди говорит: — Стэн, кем нужно быть, чтобы поехать убивать людей за деньги? — Я не знаю. — Ты поехал убивать людей за деньги. Стэн говорит: — Я вернулся домой. — Ты вернулся не таким. Она строгая, и Стэн этому улыбается. Такая, как всегда. Венди хмурится. Ей, кажется, не нравится, что он улыбается. — Нет, Стэн, — качает она головой. — Я и говорить с тобой не хочу. Венди пытается захлопнуть перед ним дверь, но Стэн вдруг подается вперед, всовывает ногу между дверью и косяком, хватается за руку Венди так, что легко мог бы вытащить ее на лестничную клетку. Это всего лишь одно быстрое, непродуманное движение, но в этот же момент Венди совершенно меняется. Он ее испугал. Он не хотел. Он держит ее мягко, но он все равно ее держит — и она испугалась. В этот-то момент и становится ясно, как все изменилось. Это становится ясно и Стэну, и Венди. Она стоит перед ним в ночной рубашке в последний раз. Теперь, с этой минуты, она будет его стесняться, как будто между ними никогда, ничего не было. Венди говорит, тихо, стараясь скрыть тревогу. — Видишь? Стэн ее отпускает, но не спешит позволять ей закрыть дверь. — Ты что подумала, что я тебя обижу? Она подумала об этом всего на секунду. Но этого ведь достаточно. — Убери ногу, Стэн, — говорит Венди. Голос ее строгий, но другой, чем раньше — напряженный, он осторожнее, хотя Венди старается этого не показать. — Не закрывай дверь. — Стэн, я хочу спать. Мне завтра надо на работу. А кем она теперь работает? Стэн не знает. Они смотрят друг на друга. Глаза у Венди сейчас очень темные, как небо перед грозой — сравнение, конечно, протухло еще лет сто назад, но до чего оно верно. И до чего красиво. Стэн говорит: — Пусти меня, пожалуйста. Ты мне нужна. Я не такой, как ты думаешь. — Тогда убери ногу. — Я не такой. — Убери ногу. И вот до него все-таки доходит. Он не хочет ее пугать, а значит нужно сделать шаг назад и поднять руки. Показать, что он не вооружен. — Вот, — говорит Стэн. — Я в я порядке. Я нормальный человек, как все. Не надо меня бояться. Венди захлопывает дверь. Из-за закрытой двери она говорит: — Я тебя не боюсь. Да, конечно, но все-таки она говорит это из-за запертой двери. Стэн стоит перед ней некоторое время. Он знает, что Венди тоже не уходит. Ему вспоминается песенка "Велвет Андеграунд". — Но, если ты закроешь дверь, — поет он тихо. — Ночь будет длиться вечно! Выпроводи солнечный свет и скажи "привет" пустоте. И все танцуют и веселятся, всем так весело, хотел бы я, чтобы это произошло со мной. Но, если ты закроешь дверь, я уже никогда не увижу солнечного света! За дверью тихо, и Стэн, чуть погодя, спускается вниз. Даже некрасивой сцены толком не вышло. Венди считает его монстром. Спускаясь по лестнице, Стэн продолжает петь: — О, я знаю, кто-нибудь посмотрит мне в глаза и скажет "привет", ты для меня особый человек... А дальше память его подводит. Стэн вспоминает другое. Крейг, может, и мудак, но в некоей аутичной мудрости ему не откажешь. Как-то, еще в старших классах, они со Стэном бухали вместе, Крейг пил мало, Стэн — много, но почему-то Крейг рассказал ему одну историю, хотя ни раньше, ни позже никогда ничего не рассказывал. Это была история о том, как Крейга унесла река. Было ему тогда, кажется, лет шесть, они с родителями ездили на реку с милым названием Литтл-Снейк, и Крейг полез дальше, чем ему разрешали, и не смог справиться с течением. Его отец бросился за ним в воду, но река оказалось слишком быстрой. Крейг не стал барахтаться и не пытался справиться с течением, он просто плыл туда, куда его несет, стараясь не уходить под воду — и только. Крейг говорил, что ему было очень спокойно, но это он, мудак, наверное, понтовался. Во всяком случае, он не паниковал — иначе точно был бы мертв. Его выбросило на берег через несколько километров, там, где река стала достаточно узкой. Вскоре Крейга нашли, он просто сидел и перебирал ракушки, когда спасатели принялись его осматривать. Крейг был в порядке. — А какого хуя? — спросил тогда Стэн, уже очень пьяный. Крейг пожал плечами. — Просто я не тратил силы на то, чтобы сопротивляться реке. Река же охуенно огромная, какой смысл? И правда, думает Стэн, может и нет никакого смысла, и надо просто дать течению унести себя туда, где все равно неизбежно окажешься.