the way i loved you

Все это является свидетельством того, сколько раз Сынмин оказывался в точно такой же ситуации: когда посткоитальная фаза проходит, все его тело заполняется знакомым чувством разочарования вместо сожаления. У Сынмина нет сил ругать себя за то, к чему, как он знает, он обязательно снова вернется. Следующим накатывает отвращение. К его быстро остывающей коже прилипает пот, а по обнаженному телу пробегают мурашки. Его волосы липнут к лицу и шее, а руки отвратительно влажные. Сперма коркой засыхает на животе, и когда он перемещает ноги, убирая их от обжигающего жара Минхо, она вытекает из его дырки, в то время как острая знакомая боль растет в его пояснице и перемещается по позвоночнику. Он сглатывает подступившую к задней стенке горла желчь, но даже несмотря на это, из него все равно вырывается болезненное хныканье. Почти инстинктивно в его животе скапливается ужас, и он приковывает свой взгляд к человеку, спящему рядом с ним. Хмурое выражение искажает расслабленное лицо Минхо еще до того, как его глаза распахиваются, а уголки губ напрягаются. Он придвигается ближе, и его пальцы скользят по животу Сынмина. – Я сделал тебе больно? – спрашивает он сладко и обеспокоенно, несмотря на явную сонливость в его голосе. И Сынмин решает, что никакая боль не может быть сильнее той, что тут же отзывается в его груди. Если бы Сынмин был честен, он бы сказал ему, что тот причинял ему боль годами; Минхо – это шип, глубоко вонзившийся в его грудь и не позволяющий достаточно вздохнуть, это боль, похожая на биение его сердца. Но Сынмин никогда не гордился своей честностью. И в любом случае, боль в его ногах – это как всегда недолгое, но приятное отвлечение. Вместо того, чтобы удостоить Минхо ответом, Сынмин отмахивается от его осторожного прикосновения и покидает теплую постель, изо всех сил пытаясь скрыть боль в конечностях и свое отвращение к жидкости, стекающей по его ногам. Он ощущает движения Минхо, пока ходит вокруг и на автомате нащупывает в темноте свою одежду. Краем глаза он наблюдает, как Минхо тянется к нему, прежде чем сжать руками простыни, и с силой отводит взгляд. В спешке он натягивает первые попавшиеся боксеры и отбрасывает всякую надежду найти подходящую пару носков в тусклом свете, падающем сквозь занавески. Всего лишь небольшие трудности в огромных масштабах Вселенной. Сынмин не бросает на кровать последний взгляд, прежде чем уйти. Минхо не просит его остаться, также как и не просит его снова увидеться с ним. Они слишком долго играли в эту игру, чтобы не знать, что произойдет. Возвращение в квартиру кажется почти таким же холодным, как и сама комната. Но внутри, здесь, на обеденном столе стоит накрытая тарелка с заказанной едой, а у его кровати – аспирин и вода, будто Джисон был уверен, что Сынмин так или иначе вернется. Это осознание ощущается как бальзам на его ушибленное сердце, и он засыпает, наконец, с чувством зарождающегося тепла, клубящегося и мерцающего в его груди.

_____________________

Заниматься сексом с Минхо – как постоянно напоминает ему Джисон – одна из самых тупых вещей, которые он когда-либо делал. Одна из тех, которую Сынмин, судя по всему, постоянно повторяет. – Ты не можешь просто спать вот так с людьми без каких-либо условий, – предостерегает Джисон. – С людьми, которые что-то для тебя значат. Что-то. Потому что только этим что-то они и были друг для друга. Отчасти друзьями. Потенциальными любовниками. Знакомыми незнакомцами. Всегда почти кем-то, но никогда не чем-то полноценным до конца. Вот что Сынмин говорит себе, когда они встречаются, и он легко падает к Минхо в постель. То, что Сынмин использует, чтобы подавить свои ревущие инстинкты. Не то чтобы здесь можно было что-то испортить с самого начала. Нельзя рассчитывать на урожай с бесплодной земли.

_____________________

Может, было бы лучше, если бы Сынмин мог видеть Минхо только под неоновой подсветкой клуба или тусклым свечением в неприкосновенности комнаты Минхо. Но он часто замечает его и в повседневной одежде; футболки и бейсболки, в которых Минхо убегает на свои занятия в восемь утра, спортивная форма, когда он приходит с Чанбином с их ежедневной тренировки в кафе, в котором работает Сынмин, и униформа, которую он носит, когда работает в буфете кинотеатра, который они посещают с друзьями каждые две недели. Сынмин неохотно принимает его руку в этой тяжелой ситуации, в которой оказался. Что бы ни существовало между ними, что бы ни заставило Минхо подойти к Сынмину в ту неделю, когда он перевелся в их университет на третьем курсе учебы, – это привело в конечном итоге к слиянию их круга друзей в будущем. По какому-то чистому везению происходит именно так, что когда Сынмин наконец-таки учится жить как самостоятельная личность и изо всех сил пытается сделать так, чтобы их пути не пересекались, Минхо начинает присутствовать повсюду. Было бы даже забавно, если бы не было так тяжело. Поэтому Сынмин даже не удивляется тому, что зайдя с Хенджином в кафе, где они по вторникам после дневных занятий обычно встречаются с Чонином, он обнаруживает там неожиданного гостя. Чонин и Минхо глубоко вовлечены в разговор; Чонин говорит, размахивая руками в воздухе, а Минхо смеется над всем, что бы тот ни сказал; глаза приняли форму полумесяцев, а лицо скривилось от смеха. Один только взгляд на них заставляет Сынмина на какое-то время задержаться в дверях, а эмоция, которую он отказывается называть, удушающе распирает его изнутри. В другом мире он, возможно, позволил бы себе почувствовать что-то еще помимо всей этой гнили и разложения. Хенджин сжимает его запястье, давая время преодолеть сомнения, прежде чем потащить к столику. Когда Чонин замечает приближающегося Сынмина, его улыбка становится акульей, несмотря на встревоженную складку между его бровями, одновременно взволнованную и позабавленную обстоятельствами Сынмина. Тот, в свою очередь, по-детски показывает ему язык. Только после того, как Чонин обращает все свое внимание на Сынмина, Минхо поворачивается. Многочисленные эмоции мелькают на его лице – те, за которыми Сынмин слишком медлителен, чтобы уследить, – прежде чем превращаются в тихую инсценировку его предшествующей радости. Сегодня он одет в повседневную одежду, весь теплый и удобный, а большой вырез обнажает засос, который в прошлые выходные Сынмин оставил на его коже. Сынмин ошеломлен тем, насколько сильно он хочет прижать пальцы к синяку и услышать звуки, сорвущиеся с губ Минхо. – Хёны, – пищит Чонин, и Сынмин приходит в себя. Стыд ползет вверх по его щекам. – Вы опоздали. Мы слишком долго вас ждали. Хенджин смеется, стаскивая сумку с плеча, и легко занимает место рядом с Чонином, оставляя место рядом с Минхо свободным. – Я более чем уверен, Чонин, что не прошло и десяти минут, и мне нужно было закончить свою итоговую семестровую работу, – отвечает Хенджин, и Чонин уклоняется, когда он взъерошивает ему волосы. – Десять минут уже прошли. Я хотел есть… – начинает возражать Чонин, но Сынмин переключает с него свое внимание. Вместо этого он сосредотачивается на Минхо, который молча двигает чашку с кофе через стол в направлении Сынмина. Сынмин нерешительно смотрит на чашку, на пустое место рядом с Минхо, на выражение его лица, которое он не может понять, на руки, прижатые к бедрам, после чего Минхо решает, наконец, проявить к нему милосердие. – Они принесли мне не тот заказ, – с легкостью лжет Минхо, как будто Сынмин не в состоянии узнать свой собственный заказ, когда смотрит на кофе. – Я заказал новый, но ты можешь взять этот. Две порции эспрессо. Без молока. Сынмин уверен, что если бы он выпил его, в нем не было бы и сахара. Именно так, как он предпочитает. Сынмин высвобождается из своей сумки и ставит ее на пустое место, прежде чем скользнуть рядом с ней. Физическое препятствие между ним и Минхо. – Лучше отдай его Хенджину, – говорит Сынмин, хотя знает, каким будет ответ. – Я куплю себе сам. Он расстегивает карманы своей сумки и решительно избегает взгляда Минхо. – Хенджин не пьет кофе, – и Сынмину даже не нужно смотреть на Минхо, чтобы понять, что он закатил глаза. Сынмин находит свой бумажник, но прежде чем он успевает вытащить несколько купюр, не говоря уже о том, чтобы подойти к стойке, руки – меньшие и более теплые, чем у него, – накрывают его собственные. Волосы встают дыбом на его руках, когда ощущение от прикосновения проносится через кожу его ладони и поднимается вверх по конечности. – Сынмин, – говорит Минхо, – просто выпей кофе. Но Сынмин не должен. Не тогда, когда он знает, что кофе осядет в его желудке словно яд, а привкус ассимилируется с желчью в задней стенке его горла. Он должен перестать принимать его полуподношения и перестать развлекаться с этими обрывками привязанности. С теми, которые прикрепляются к уголкам его сознания, создавая впечатление, будто Минхо заботится о нем больше, чем это есть на самом деле. Они сеют надежду и взращивают разбитое горем сердце. Он слишком много раз совершал одну и ту же ошибку. Но Сынмин тоскует и жаждет, и несмотря на все эти годы, он так и не научился самосохранению. По крайней мере, уж точно не в том, что касается Минхо. Спать с ним – достаточное тому доказательство. Поэтому Сынмин наклоняет голову, чтобы скрыть жар, разливающийся по его щекам, и обхватывает руками чашку с остывшим кофе.

_____________________

– Приходи на мое выступление, – говорит Минхо в середине толчка, тяжело дыша, и это звучит так неожиданно и не к месту, что Сынмин недоверчиво смеется. Сожаление возникает настолько мгновенно, что Сынмин не понимает, то ли это из-за нового места, в котором возникают толчки, или же из-за подавленного выражения, появившегося на лице Минхо. Но не успевает он утонуть в своих мыслях, как Минхо врезается в него с еще большей силой. Разговор остается забытым, даже если только на эту ночь.

_____________________

Присутствие Минхо – это наркотик, а Сынмин – наркоман, не сумевший пройти реабилитацию. Его близость опьяняет, и он падает в его кровать, к его рукам, пока каждый сантиметр его тела кричит от нужды в Минхо. Он позволяет своим фантазиям существовать под покровом ночи; позволяет себе поверить, что водоворот эмоций в расширенных зрачках Минхо – это ласка, а не похоть, что любящие поглаживания по животу предназначены для Сынмина, а не всего лишь для еще одного теплого тела, принимающего Минхо. Он тешит себя идеей, что после секса Минхо так долго не встает с постели, потому что боится, что Сынмин уйдет, как только Минхо оботрет его начисто, а не просто потому что исчерпал все свои силы и получил то, что хотел. Впрочем, с восходом солнца его рациональность всегда возвращается обратно, и Сынмин вскрывает и выбрасывает эту унизительную надежду с безразличием и точностью опытного хирурга. Он упрекает себя за свою слабость и клянется разорвать этот бесконечный круг. Однако, днями позже, Минхо снова рядом, постоянно присутствует на периферии, и Сынмин хочет его достаточно, чтобы снова забыть, почему это вообще такая плохая идея. Со временем, когда позволять Минхо обнимать себя становится легче, а воля ослабевает даже несмотря на весь здравый смысл Сынмина, он решает, что ему все же необходима физическая дистанция и пространство. По крайней мере, хоть какое-то расстояние между ними будет гарантировать, что промежуток времени, прежде чем он снова неизбежно упадет в кровать Минхо, удлинится. Поэтому когда погода становится холоднее, а семестр заканчивается, Сынмин едет домой. Но так получается, что весь его оптимизм так или иначе оказывается совершенно напрасным. – Вы с ним ладите? – притворно и небрежно спрашивает его мать, пока нарезает морковь в гостиной, после того как Сынмин отключился на слишком долгое время, засмотревшись на стоящую на полке фотографию его одиннадцатого дня рождения. В рамке стоит снимок с кучкой детей, окружающих торт в этой же самой гостиной, большинство из них – с большими зубастыми улыбками и голодными глазами. В центре стоит Сынмин с праздничным колпаком на голове и улыбкой шире и ярче, чем у остальных. Однако, в отличие от сверстников, его взгляд не направлен ни в камеру, ни даже на торт. Вместо этого он полностью сосредоточен на задумчивом ребенке постарше, стоящем рядом, чье раздражение очевидно по тому, как Сынмин свисает с его руки и предлагает ему свою непрошенную привязанность. В то время и во все те годы до того, как Сынмин приучил себя видеть правду, он приписывал безразличие и раздражение Минхо его врожденному характеру. Сынмин верил, что у Минхо были причины так бессердечно и так часто отталкивать его. Его заверили, что у Минхо были свои собственные способы показать, что ему не все равно, что Сынмин ему нравился и что он был просто-напросто слишком смущен, чтобы показать это открыто. Минхо был тем, кто дрался бы с мальчиками, которые вымогали у него деньги, и кто позволил бы съесть ему первый кусочек мороженого. Конечно, они должны были быть друзьями. Лучшими друзьями, потому что даже если Минхо и показывал свое отвращение к тому, кем они назывались, Сынмин не согласился бы на меньшее. Спустя годы Сынмин понял, что снисходительность не всегда равна привязанности. И Сынмин с горечью осознает, что он никогда по-настоящему не сможет убежать от своего прошлого. Снимок, выставленный так публично и открыто, никогда не перестанет вызывать в нем чувство смущения и – в последнее время – стыда. Он был так наивен и глуп, следуя за Минхо куда угодно, и так убежден в том, что они равны, как будто Минхо не воспользовался бы самой первой возможностью, чтобы выбросить и заменить его при появлении тех, с кем он на самом деле хотел бы дружить. После более резкого и громкого удара ножом по разделочной доске Сынмин понимает, что все еще стоит посреди гостиной под пристальным взглядом своей матери. Сынмин кашляет, чтобы прочистить горло. – Можно и так сказать. – Лучше, чем в начале семестра? – спрашивает она, ее глаза понимающие и грустные. Она наблюдала за тем, как он ползал за Минхо еще до того, как научился ходить, как тащился за ним до средней школы, и она была рядом, когда он проклинал его имя после того, как Минхо исчез. Если и был кто-то, кто приблизился к пониманию той степени благоговения и ненависти, которую Сынмин испытывал к Минхо, это была она. – Да, – глухо отвечает Сынмин, пока его живот скручивает от стыда. – Я рада, – говорит она, кладя нож обратно на стойку и перекладывая овощи в тарелку. – Вы были такими хорошими друзьями, когда были детьми, и ты был так сильно разбит, когда он уехал. Хорошими друзьями. Это она дружила с матерью Минхо. Дружба Сынмина с Минхо была лишь следствием этого. Сынмин знал Минхо всю свою жизнь и упорно вонзил в него свои когти еще до того, как научился произносить его имя. Для Минхо же Сынмин всегда был, в свою очередь, лишь ребенком, прилипшим к нему как жвачка к подошве. Он кормил его обрывками внимания, чтобы утолить его голод, и потакал его симпатии в ожидании, пока не встретит кого-нибудь более заслуживающего его усилий. Сынмин не отвечает, потому что ему никогда не нравилось врать ей, а озвучивание правды просто-напросто сломало бы его. Его мать вздыхает, не удивившись. Она вытирает руки полотенцем и подходит к нему. Она чуть сжимает его локоть в успокаивающем жесте, и ей приходится встать на цыпочки, чтобы чмокнуть его в обе щеки. – Было бы не так тяжело просить прощения и прощать, если бы вам обоим было все равно, – говорит она, проводя пальцами по влаге под его глазами, как если бы она понимала то, о чем он не говорит. И Сынмин не уверен, насколько правой он хочет, чтобы она была.

_____________________

– Чанбин-хен, – вымаливает Сынмин, – ну же, я хочу эту плюшевую собаку. – Да ладно, Сынмин, не будь ребенком, – ворчит Чанбин, оттаскивая его от палатки в направлении аттракциона, ради которого они изначально пришли. – Ты просто хочешь выколоть глаза этой бедной игрушке. – Хе-е-ен, зачем ты вообще ходишь в зал, если не можешь победить в этих играх ради своего любимого донсэна? – скулит Сынмин, растягивая слова и упираясь пятками в землю, борясь с силой Чанбина, но все равно скользит вперед. – Пожа-а-а-алуйста. – Мой донсэн – психопат, – возражает Чанбин. Хенджин и Чонин смеются рядом, пока Чанбин сильнее тянет его за запястье. Минхо, с другой стороны, остается непривычно молчаливым. И Сынмин ничего не может поделать с тем, как сильно его взгляд тянется к нему. Под ночным небом и неоновыми в парке огнями Минхо напоминает сердцееда, выходящего прямо из телевизионного ромкома. Синяя куртка, которую он носит, подчеркивает ширину его плеч и непреклонные мускулы на груди. Развевающиеся ветром волосы все продолжают падать ему на глаза, несмотря на неоднократные попытки уложить их. Сынмину хочется отмахнуть их, провести ногтями по его голове, как – он увидел – это делала своему парню случайная девушка, стоящая у прилавка с мороженым. Лицо Минхо сохраняет задумчивое выражение даже тогда, когда их взгляды встречаются, и хихиканье Сынмина исчезает, а во рту становится тем суше, чем дольше он вязнет в ловушке его внимания. Он возвращается в реальность благодаря настойчивому рывку Чанбина. Он позволяет утащить себя подальше от палатки и гравитации глаз Минхо, направляясь к остальным своим друзьям. Как бы то ни было, это не плохой день. Сынмин приучил себя жить без постоянных поисков Минхо, а теперь и вовсе научился проходить через все это заново, когда он так близко, только если Сынмин сам не выбирал обратить на него внимание. Они идут на каждый сумасшедший аттракцион и пробуют каждую абсурдную игру. К концу дня конечности Сынмина опустошающе покалывают, а голова затуманивается приливом адреналина, до сих пор переполняющего его организм. Сынмин, наконец, за очень долгое время чувствует себя настолько насытившимся и счастливым. И, может, в этом и заключается причина, по которой Сынмин принимает подарок, когда к концу вечера Минхо подходит и вручает ему игрушечного щенка, которого он так хотел, чтобы Чанбин для него выиграл. И как бы сильно он ни сопротивлялся, тепло так или иначе разливается по его щекам. – Ты не обязан меня баловать, хен, – говорит Сынмин, уже сжимая пальцами лапу игрушки. – Я уже принадлежу тебе, во всех смыслах. Нет нужды льстить. Минхо лишь хрупко улыбается. – Во всех, кроме того, который мне необходим, – и уходит до того, как Сынмин успевает произнести более жестокий ответ.

_____________________

Едва Джисон с Сынмином выходят из класса по теории музыки, Донхёк врезается в их спины и обнимает за плечи. – Ну что, друзья, – кричит он им в уши, опираясь на них всем телом. – Как жизнь? Сынмин вздрагивает от его громкости, но не стряхивает с себя. Ренджун, который следовал за Донхёком из класса, разочарованно фыркает. – Не спрашивай, чувак, – жалуется Джисон, запрокинув голову, – у меня еще целый проект по предмету, который надо закончить. – Целый проект? – повторяет Ренджун, и Донхёк охает от преувеличенного ужаса. – Его же, типа, надо сдать в эту пятницу, Джисон. Сынмин закатывает глаза и пренебрежительно машет рукой в воздухе: – Он был таким всю старшую школу. Он не начнет, пока не сможет пересчитать оставшиеся дни до сдачи на пальцах одной руки. – Я хочу, чтобы он был идеальным, – защищается Джисон, пиная ногами воздух, когда они покидают здание и выходят во двор. – Я хочу вложить в него свою душу. Донхёк в знак утешения крепче сжимает вокруг них свои руки: – Не волнуйся, это очень легко. Сынмин с Джисоном поворачиваются и недоверчиво смотрят на него, и Ренджун бьет его по голове. – Не обращайте внимания, – успокаивает Ренджун, бросаясь на пустую скамейку во дворе. – Он чокнутый, он сделал весь проект в ту неделю, когда его только задали. Донхёк, потирая больное место на голове, садится на деревянный стол. Он остается непоколебимым. – Видишь, как я и сказал, легко. Сынмин присоединяется к Ренджуну на скамейке, а Джисон скользит на место рядом с Донхёком. Зима умирает, и за все эти дни впервые выглядывает солнце. Двор зеленеет, и крошечные почки свисают с ветвей в ожидании приближающейся весны. Это прекрасный день, и несмотря на препирания и незаконченные задания, Сынмину более чем нравится нежиться в успокаивающем солнечном свете в окружении своих друзей. – А ты, – спрашивает Донхёк, подталкивая его коленом. – Ты все сдал? Сынмин приоткрывает один глаз и нехотя отвечает: – Осталось добавить несколько деталей и вычитать. – То же самое, – раздраженно соглашается Ренджун. – Я читал свой так много раз, но мне все еще кажется, что чего-то не хватает. – Но вы закончите к пятнице, верно? – спрашивает Донхёк, переводя взгляд с Сынмина на Джисона и обратно. Когда они кивают, он соединяет свои ладони в хлопке. – Хорошо, в таком случае вы можете прийти на вечеринку. У нас. И никаких оправданий, мы буквально живем в двух домах друг от друга. Сынмин косится на него. – Разве твой парень не строго-настрого запретил тебе устраивать вечеринки после того случая, как ваш диван сломали в прошлом году? Квартира Донхёка и Ренджуна была известным местом для диких вечеринок в течение всего первого года их обучения. Сынмин и Джисон посетили и потеряли сознание на столь многих из них, что планировка их дома отпечаталась в их головах. Он был странным образом разочарован, когда Марк взял власть над Донхёком, а в ассоциации с ним и над Ренджуном, после того как их мебель была разгромлена слишком много раз. – Но смотрите, в этом и суть, – говорит Донхёк, пока озорство мерцает в его глазах. – Вечеринка – для него. Марк-хен прошел прослушивание на драму, в которую хотел. – Марк-хен не знает, – вносит поправку Ренджун, улыбаясь и глядя на него с вызовом в глазах. – И он также не должен узнать ничего до пятницы. До Сынмина доходит, что Донхёк снова устраивает вечеринку только потому, что Ренджун позволяет ему. Несмотря на разницу в их внешнем поведении, эти двое дружат, потому что думают одинаково. Так же как Сынмин и Джисон. – Давайте, парни, пожалуйста, – настаивает Донхёк. – Мы, дети 2000-х, должны чаще собираться вместе. Прошло так много времени. Джисон скрещивает ноги и дергает нитку на джинсах. – Разве Марк-хен не родился в девяносто девятом? Ренджун фыркает, а Сынмин прячет ухмылку за рукой. – Ладно, это можем быть не только мы. Но кого это волнует. И Марк в любом случае почетный участник, – Донхёк ворчит, опуская уважительное обращение, доказывая свое мнение. – Другие старшекурсники тоже придут? – с опаской спрашивает Сынмин, и три пары понимающих глаз устремляются на него. – Йерим придет, – на пробу произносит Ренджун. – В основном это будем мы, но кто знает, кто может появиться. Донхёк кивает: – Джемин приглашает людей. Я, на самом деле, не уверен, кто именно придет. – Но, – подчеркивает Ренджун, игриво хлопая Сынмина по плечу, – ты все равно должен пойти. Донхёк слегка пинает его в голень. – Да, ты не можешь перестать жить своей жизнью только потому, что хочешь убежать от кого-то. Сынмин переводит взгляд с обеспокоенных лиц Ренджуна и Донхёка на огненный блеск в глазах Джисона. – Не волнуйтесь, – говорит Джисон. – Мы оба придем. Я вытащу его из дома и перенесу через улицу, если придется.

_____________________

– Мне пойти на выступление? – спрашивает Сынмин, закусив губу и смотря вниз. – Хен… Минхо-хен пригласил меня. Роман, который читал Сынмин, лежит забытым у него на коленях, а кожа вокруг его ногтей, которую он ковырял в течение нескольких дней, облезла и раскраснелась. Джисон, сидящий на другом конце дивана и складывающий свои постиранные вещи, останавливается, держа в руках свитер, и спрашивает с притворным равнодушием: – А ты не хочешь? Сынмин позволяет себе подумать об обманчивой теплоте, появившейся в глазах Минхо, когда он спросил его; о проблеске сердечной боли на его лице, когда Сынмин недоверчиво рассмеялся в ответ на приглашение, и о сложенном билете, который он все равно нашел в кармане своей куртки, несмотря на свою грубую реакцию. Сынмин думает о бессчетном количестве сольных танцевальных концертов, на которые он пробирался, чтобы посмотреть на Минхо в его подростковые годы, и о последнем выступлении, на которое его пригласили – то, на которое Сынмин взял цветы, чтобы поздравить Минхо, то, после которого Минхо поцеловал его, а Сынмин, будучи на седьмом небе от того, что был приглашен, поцеловал его в ответ. То самое выступление, которое состоялось за две недели до того, как Минхо сорвался и уехал учиться за границу, и не оглядывался за все последующие два года. Джисон толкает Сынмина своей нетерпеливой ногой, и поскольку солгать Джисону труднее, чем самому себе, Сынмин признается, сокрушенно: – Я хочу, Джисон. Я хочу пойти. Сынмин, должно быть, звучит жалко, потому что Джисон не выглядит разочарованным, когда Сынмин смотрит на него. Этот Джисон – тот, который повзрослел, который теперь их общий друг детства, а не просто еще один друг Минхо; тот, кто намного добрее, чем того заслуживает Сынмин. Джисон из прошлого осуждал его одержимость Минхо, а также его зависть по отношению к себе безжалостными насмешки и язвительными и резкими замечаниями. Джисон соревновался с Сынмином за расположение Минхо и высокомерно бросал ему вызов своими взглядами после того, как Минхо потакал его выходкам, заставляя Сынмина признать, что он был не единственным, к кому Минхо питал слабость. Он был первой, но сильной дозой реальности Сынмина. В отличие от него, Минхо хотел дружить с Джисоном. А Сынмин – тринадцатилетний и лечащий ушибленное сердце – впервые наблюдал, как вел себя Минхо, когда действительно желал чьей-то дружбы. Он сам приглашал Джисона на все вечеринки, на которые Сынмин умолял и терзал взять его с собой. Он громко и непринужденно смеялся над шутками Джисона, а когда дразнил его, это было реже и добрее. Как будто он заботился о чувствах Джисона. Или, по крайней мере, больше, чем о чувствах Сынмина. Сынмин утонул в своей неуверенности и ревности. Что такого было у Джисона, чего не было у него? Он был так же молод, как и Сынмин, едва ли старше на неделю. Он был беспорядочнее, незрелее и слишком безрассудно относился к своему здоровью. Сынмин обижался на него всем своим существом. Но Сынмин не мог отрицать, что Джисон также был умнее и остроумнее. Чаще всего Сынмин обнаруживал, как прикрывает свою улыбку рукой после шуток Джисона, обнаруживал, как наслаждается компанией Джисона и постепенно завоевывает его доверие. Поэтому когда Сынмин услышал, как Минхо в тайне рассказывал своему однокласснику о поездке за границу, чтобы учиться и расширяться – всего через несколько дней после того, как они поцеловались и Минхо начал избегать и игнорировать его, – Джисон был первым, на кого набросился Сынмин. Вообще-то Джисон тоже ничего не знал, но вопреки здравому смыслу Сынмин все равно хотел его ненавидеть. Однако, никчемность и предательство, бурлящие в его внутренностях, не были делом рук Джисона. Вместо этого, чем больше Сынмин плакал и кричал, тем сильнее росло странное понимание в глазах Джисона. Пока Сынмину не осталось ничего, кроме как рассказать о своих чувствах и о поцелуе, который значил для него намного больше, чем это было для Минхо. «Ты знал? – спросил тогда Сынмин. – Знал, что я был не нужен ему? Знал, что чем больше у меня было чувств, тем сильнее я был не любим?» Джисон лишь убаюкивал его, когда тот рыдал, выплакивая все свои чувства, и держал пальцы в сокрушительной хватке своей руки, когда Минхо рассказал им о своих планах уехать за три дня до посадки в самолет. Теперь же, Джисон из настоящего распахивает руки, подзывая Сынмина к себе, и говорит преувеличенным детским голосом: – Ох, иди сюда, ты, унылый кусок дерьма. Сынмин не колеблется. Этот Джисон его друг. И сейчас Сынмин зашел настолько далеко, чтобы признать, что Джисон – для него друг больше, чем друг для Минхо. Если что-то хорошее и вышло из отсутствия и молчания Минхо за последние два года, так это Джисон и Сынмин, так сблизившиеся друг с другом. Сынмин крадется через диван, чтобы положить голову на колени Джисона прямо посреди несчастных постиранных вещей. Джисон воркует над ним, запускает пальцы в его волосы и массирует голову. – Ты ведь знаешь, что Хенджин тоже выступает, да? Ты мог бы пойти, чтобы посмотреть на него, – говорит Джисон, обволакивая и кладя оправдание прямо в ладони Сынмина, впервые за долгие годы принимая и потакая его отчаянию и саморазрушению. Он мягок и нежен, как если бы он понимал бурю, бушующую внутри Сынмина, лучше, чем он сам. У него есть понимание и все нужные слова, чтобы облегчить стыд и вину Сынмина за то, что он все еще хочет кого-то, кто так часто причинял ему боль. – Иногда мы все беспомощны перед лицом наших чувств. Сынмин прячет лицо в бедре Джисона, и Джисон не жалуется, когда оно становится мокрым. Он чешет его за ухом и держит Сынмина, пока его всхлипы не переходят в бешеные рыдания. Теперь, спустя годы, Джисон стал его безопасным местом; его привязь к земле и око всеохватывающей бури в его голове. Он – последняя опора рушащегося дома, которым стало сердце Сынмина.

_____________________

Чья-то рука сжимает его рубашку в кулак, когда он выходит из зала, позволяя прохладному воздуху лишь на секунду коснуться его лица, прежде чем его снова затаскивают в удушающую жару. Сынмин, несмотря на здравый смысл, бешеный пульс и слабеющий желудок, просто позволяет взять себя под контроль. Рука опускается – почти неохотно – когда Сынмин останавливается и поворачивается лицом к парню, потянувшему его. – Я не знал, придешь ли ты, – дыхание Минхо прерывистое, грудь безудержно вздымается и опускается с каждым вдохом и выдохом, будто он пробежал через весь зал, чтобы догнать Сынмина, прежде чем тот уйдет. На нем по-прежнему тот же наряд, что и был на сцене. Сверкающий тонкий материал облегает его фигуру, обрисовывая бережливые мышцы верхней части тела вместе с массивными мышцами бедер. Если Сынмин сосредоточится достаточно сильно, он почти что сможет разглядеть места, где материал становится прозрачным от пота: на границах его грудных мышц и на коже, обтягивающей живот. Минхо был создан для того, чтобы его хотели, и желание – это все, чем Сынмин занимался в последнее время. Сынмин из вежливости и самосохранения отводит взгляд. – Это выступление и Хенджина тоже, – Сынмин бесстрастно повторяет оправдание Джисона, но Минхо, ожидая упрямства Сынмина, не останавливается. – Ты посмотрел мое? – в нетерпении спрашивает он, наклоняясь к Сынмину и сплетая их руки вместе как ребенок, ищущий признания. – Тебе понравилось? Понравилось? Сынмин был верующим, а сцена, на которой танцевал Минхо, была его алтарем – всегда. Он следил взглядом за каждым его шагом, хранил каждое плавное движение и боготворил поверхность, по которой скользил Минхо. Но Сынмин не был готов к переменам, которые принесли два года его отсутствия. В любом случае, какого улучшения можно ожидать от совершенства? На этот раз, однако, Минхо развернул историю своей хореографией. Он танцевал, и его движения олицетворяли разбитое сердце, тоску и что-то похожее на сокрушительную агонию в груди Сынмина. К концу половина зала залилась слезами, а Сынмин незаметно вытер глаза и нос рукавом. Минхо знает, что выступил хорошо. Зал аплодировал ему стоя, и Минхо был окружен поклонниками и коллегами до тех пор, пока не сошел со сцены. Сынмин был удивлен тем, что у Минхо получалось уклоняться от них достаточно долго, чтобы мучить Сынмина. – Ты ищешь комплиментов, хен? – А что, если и так? – Минхо приподнимает бровь, а его губы растягиваются в хрупкой ухмылке. – Тогда ты ищешь не в том месте. Уверен, найдутся и другие люди, которым не терпится тебя очаровать, – Сынмин резко огрызается, переводя взгляд на гибкого молодого человека, свисавшего с руки Минхо с тех пор, как он спустился со сцены. Который встал на цыпочки и наклонился вперед, чтобы убрать пальцами волосы с глаз Минхо. – Сынмин… – произносит Минхо, удивление окрашивает тон его голоса, а боль искажает выражение лица. Минхо не имеет на это право, вообще никакого, не имеет права что-либо чувствовать после их прошлого, но Сынмин мгновенно сожалеет о своей выходке перед обликом уязвимости на его лице. Минхо замолкает, не находя слов. Сынмину следовало бы взять свои слова обратно. Проглотить негатив, который он изверг в пространство между ними, и зарыть его обратно в гнилой участок своего сердца, где ему и место, скрытое от мира. Сынмин из прошлого попытался бы унять свою боль, прикусил бы язык, прежде чем такие слова сорвались с его губ. Вместе с тем Сынмин осознает, что прошлое превратило его в ожесточенное существо. Кто бы ни утверждал, что то, что не убивает, делает тебя сильнее, лгал, потому что вся боль только сделала Сынмина слабым и недобрым. Превратила его в труса, который только и делает, что набрасывается при первых признаках опасности; калечит, прежде чем покалечат его. Минхо, безмолвный, с широко раскрытыми глазами и приоткрытыми губами, тянется вперед, чтобы схватить его за запястье, но Сынмин отмахивается от него. – Я рад, что ты растешь, хен, – сердито выплевывает Сынмин, слишком упрямый, чтобы теперь отступить. Он поправляет пальто и разворачивается, чтобы оставить позади гнетущую комнату вместе с Минхо. Он не оглядывается, чтобы посмотреть на эмоции, окутавшие Минхо.

_____________________

– Твой парень пялится на меня, – говорит Донхёк, пока смотрит на стакан с алкоголем и крутит его, вздрагивая, будто бы ожидая, что интенсивность взгляда Минхо сожжет его. И возможно, он мог бы, но Сынмин недостаточно храбр, чтобы найти его в толпе и подтвердить это. Он не готов обнаружить смотрящего на него Минхо и поймать его обжигающий взгляд. Последнее, чего он хочет, так это расшифровывать его эмоции и провести все выходные, обдумывая их. Вместо этого он бормочет отрицание: – Он мне не парень, – в горлышко бутылки в своих руках, прежде чем запрокинуть голову и выпить из ее. – А он об этом знает? – посмеивается Донхёк, и прежде чем Сынмин успевает его остановить, он поворачивается, чтобы окинуть взглядом толпу, ища именно то, чего так боится Сынмин. Сынмин бросается к нему вперед, но дьявольская улыбка уже успевает расползтись по лицу Донхёка. – Что? – спрашивает Сынмин, напуганный веселым выражением лица своего друга, а его пальцы – до сих пор цепляющиеся за края его кожаной куртки, теперь для поддержки, чем для чего-то другого – стремительно теряют свое тепло. – Ничего, – фальшиво и сладко отвечает Донхёк, высвобождаясь из хватки Сынмина. – Думаю, это просто мой сигнал уйти. Не в силах себе помочь, взгляд Сынмина блуждает по залу и ловит Минхо, приближающегося прямо к нему. – Ты не можешь остаться еще ненадолго? – стонет Сынмин, отворачиваясь и делая еще один глоток из бутылки. – И играть роль недовольного третьего лишнего во всем, что между вами происходит, пока могу вместо этого танцевать со своим парнем? Нет, спасибо, – Донхёк смеется, ободряюще сжимая его запястье, прежде чем высвободить бутылку из его рук. – Поговори с ним как следует, ладно? – Иди и ищи своего парня, бесполезная задница, – ворчит Сынмин, краем глаза замечая ноги Минхо, находящегося теперь всего в нескольких метрах от него. – Ах-х, знал, что ты тайно хотел поскорее от меня избавиться, понимаю, – Донхёк шевелит бровями в сложном танце. А затем, поскольку он первоклассный мудак и дьявол, который питается хаосом, он тянется к нему и, держа голову Сынмина между ладонями, громко и влажно чмокает его в щеку. Прямо перед Минхо. Испуганный визг, ужасно напоминающий имя Донхёка, срывается с губ Сынмина, пока он усердно трет щеку, заставляя Донхёка лишь усмехнуться в ответ. – Увидимся на занятии, детка, – хихикает он и быстро исчезает в толпе вместе с бутылкой алкоголя Сынмина. Сынмин скорее чувствует, чем видит появление Минхо. Он внедряется в его личное пространство достаточно сильно, чтобы быть услышанным, и Сынмин даже может уловить запах алкоголя, смешанного с его дыханием, и почувствовать жар, исходящий от его тела. Сынмин оплакивает потерю алкоголя из рук Донхёка. Он, очевидно, слишком трезв, чтобы справиться с Минхо перед предстоящим сопротивлением, и он не уверен, что вообще когда-либо будет по-настоящему готов. – Значит, он еще один из тех, кто сохнет по тебе? – Минхо обвиняет его с самого начала, не желая тратить время на пустой разговор. В другой день Сынмин не попался бы на эту удочку. Он знает, как проходит это театральное представление: Минхо будет тянуть, а Сынмин будет отталкивать, и их перепалка закончится ночью, проведенной у Минхо в постели, и сожалением, кисло свернувшемся в животе. Предложите Минхо кусочек, и он съест все блюдо целиком. Но алкоголь – хоть и то немногое, что он выпил – лишил Сынмина его логики и сдерживающих запретов, а близость Минхо сделала его опрометчивым и снисходительным. – Кто? – Сынмин фыркает, потому что даже сама идея смехотворна. – Донхёк? Донхёк был создан, чтобы любить только одного мужчину, а Сынмин, который не был Марком Ли, мог выдерживать его только в малых дозах. Отдаленно Сынмин задается вопросом, думают ли его собственные знакомые так же о нем с Минхо, но сразу же отказывается от этой мысли. Вместо этого он вцепляется пальцами в шлевки на джинсах Минхо, с силой дергает за них и говорит: – Не говори мне, что ты ревнуешь, хен. Слова должны были прозвучать похотливо, соблазнительно и дразняще, но какая-то часть обиды и горечи, должно быть, просочилась сквозь его барьеры, и заявление вместо этого показалось ему более насмешливым и жестоким, чем он планировал. Минхо отшатывается, как будто Сынмин нанес ему физическую рану, отступает и забирает с собой все свое тепло, а колоссальная боль, плавающая в его глазах, выбивает у Сынмина почву из-под ног, и мир качается в попытках исправить его ошибку. – Минхо-хен, – успокаивает Сынмин, обхватывая холодными пальцами теплое запястье Минхо. – Он просто друг из класса по теории музыки. – Все твои друзья вот так целуют тебя и называют деткой? – спрашивает Минхо, его голос слабый и ломкий, и гнев злобно пузырится под кожей Сынмина, прежде чем он подавляет его, боясь во второй раз за ночь сорваться и пожалеть об этом. Ты так сделал, с горечью думает Сынмин, мы должны были быть друзьями, но ты поцеловал меня, а затем ушел, ни разу не оглянувшись. – Вот так целуют? – вместо этого недоверчиво восклицает Сынмин. – Это был простой поцелуй в щеку! – Он назвал тебя… – Да тебе-то что, хен? – Сынмин яростно перебивает его, не в силах бороться с нарастающим приливом эмоций. Он вспоминает свой предыдущий разговор с Донхёком. – Мы с тобой не встречаемся. Ты не мой парень. Минхо закрывает рот и смотрит в сторону, его взгляд потух, а плечи опустились. Сынмин вздыхает, неожиданно разочарованный и истощенный. Он не уверен в том, как он хочет, чтобы Минхо ответил, и не знает, почему надеется на ответную борьбу. Краем глаза он замечает, как Донхёк танцует со своим парнем, бутылки с алкоголем Сынмина больше нет, а голова беззаботно запрокинута назад. Сынмин поднимается с места, он измучен и хочет уйти домой. Но пальцы скользят по его запястью и обхватывают руку в сокрушительной хватке. – Эй, нет. Не уходи, Сынмин, – настаивает Минхо, и Сынмин понимает, что это из-за позора Минхо отводит взгляд, а его решимость истекает кровью. – Я… Я не буду… Прости меня. Не мне такое говорить. Сынмин пытается одернуть запястье. – Да, – соглашается он. – Да, не тебе. – Я не буду беспокоить тебя этим, ладно? – говорит Минхо, притягивая его сильнее. – Просто вернись обратно. Сядь. Не уходи. – Я всего лишь измотан и устал, – повторяет Сынмин, пока пятится назад. – Я больше не в настроении. Он не садится обратно. Он не думает, что сможет остаться здесь вот так, не треща по швам. Он не видит, как Минхо отводит взгляд и не видит, каким счастливым Донхёк танцует в объятиях своего парня, пока Сынмин строит и разрушает надежду опытными руками. – Просто… Сынмин, – все пытается убедить его Минхо, – я не знаю, что мне делать. Когда Сынмин хмурится, сбитый с толку и все еще оставаясь на месте, Минхо встревоженно проводит рукой по волосам, прежде чем глубоко вдохнуть, собираясь с духом, и продолжить низким уязвимым голосом: – Когда я вернулся, ты был так далеко от меня, и чем больше я тянулся к тебе, тем сильнее ты меня отталкивал. – Ты ушел первым, – выплевывает Сынмин, не сумев сохранить свой фальшиво спокойный вид. – У тебя не было никакого права возвращаться без единого слова за все эти годы и ожидать, что я упаду в твои объятия. – Мне жаль, хорошо? Я совершил ошибки и плохо относился к тебе в детстве. Но я был ребенком, и если ты сможешь… – говорит Минхо, протягивая руку, чтобы схватить его, но Сынмин отступает назад при первом намеке на прикосновение. – Я не то, что ты можешь использовать и просто выбросить, хен, понятно? – наконец произносит Сынмин, окончательно разваливаясь на части. – Я больше не буду таким. Минхо подходит ближе. – Использовать и… что? Не будешь? Сынмин, я ни разу не думал о тебе, как… Сынмин делает назад еще два шага. Кто-то врезается ему в спину, а его бедро становится мокрым от чего-то, что пролил на него случайный парень на вечеринке, но Сынмин не обращает внимания ни на кого, кроме Минхо. – Я не хочу всего этого слышать, ясно? – и более чем злой, к удивлению Сынмина, его голос так же слаб и уязвим, как и наполнен яростью. Минхо вздыхает и подрывается вперед, прежде чем передумать. – Я думаю, мы сделали все неправильно. Ты толком не разговаривал со мной, когда я вернулся. Но мы переспали, и я подумал, что все наладится. У нас с тобой. Мне казалось, что ты, наконец, простил меня и дал мне шанс. Но ты все продолжаешь отталкивать меня. Лучше бы я этого не делал. Не спал с тобой до того, пока не был уверен. Но я так сильно хотел тебя, и мне жаль, что я не сделал все правильно… Его голос спокойный и ровный, и Сынмин чувствует, как сходит с ума. Потому что, в конце концов, в этом суть их отношений. Каждая ссора и каждый жест имели для него слишком большое значение, в то время как Минхо бы все еще твердо стоял на земле со здравой головой на плечах. Сынмин разваливался бы на части и рассыпался у его ног, а Минхо так и не понял бы, откуда вообще взялся Сынмин. – Правильно тут уже не получится, хен, – перебивая, усмехается Сынмин и уходит.

_____________________

Хоть вечеринка и проходит всего в одном квартале от его квартиры, дорога, кажется, занимает целую вечность. Моросит дождь, и холод проникает до глубины его костей. Небо гремит над ними, и Сынмин все еще может услышать музыку, доносящуюся с улицы Донхёка и Ренджуна. Минхо идет следом в нескольких метрах от него – такой же мокрый и дрожащий, как потерянный щенок. И Сынмин не замедляется, чтобы позволить ему догнать себя, но и не ускоряется. Они оба овладели искусством невысказанных чувств, и этого разрешения было достаточно, чтобы Минхо последовал за ним по улице в его спальню. Если бы Джисон был дома, он бы держал Сынмина в здравом уме и на твердых ногах. Если бы Джисон был дома, он послужил бы Сынмину физическим напоминанием обо всех причинах, почему это все такое плохое решение. Но Джисона нет дома, Минхо дома. И даже несмотря на такое большое количество алкоголя, Сынмин все равно чувствует себя трезвым. Он запирает дверь, как только они оба оказываются внутри, и наблюдает за Минхо, молча снимающим обувь и куртку и голодным взглядом осматривающим квартиру. Хотя с момента возвращения Минхо прошли месяцы, ни Джисон, ни Сынмин так и не пригласили его к себе. Сынмину было гораздо легче сбегать после ночи, занимаясь сексом в квартире Минхо, и хоть Сынмин так и не спросил, каково было оправдание Джисона не приглашать его, он предположил, что это из-за того, что Джисон тоже таит в себе остатки обиды. Минхо говорит только тогда, когда Сынмин начинает ходить по квартире, четкий сигнал о том, что он не будет поощрять Минхо говорить о том, что весь вечер находилось на кончике его языка и о том, что он до смерти желал сказать ему на протяжение месяцев. – Так ты меня наказываешь, да? – спрашивает Минхо. Его голос хриплый и огрубевший, будто его вырвали прямо из голосовых связок, а слова звенят в пустоте квартиры, пробирая Сынмина до костей. – Раньше я думал, что тебя ничто не останавливает. Но я ведь ошибался, да? Дело не только в том, что я ушел, правда? – заявляет он, расправляя плечи, заставляя Сынмина опровергнуть это. – Ты наказываешь меня за каждый раз, что я тебя отталкивал. За каждый раз, когда я отмахивался от тебя. – Мы были детьми, – отнекивается Сынмин, хватая с полки только один стакан и наливая себе воды. – Я вырос из таких вещей. Он ничего не предлагает Минхо, надеясь, что до него дойдет тонкое сообщение. Минхо незваный и нежеланный гость. До Минхо не доходит. Или, может, ему просто наплевать на это. – Не ври мне. А потом, едва ли громче шепота, он добавляет: – Поцелуй был последней каплей, так ведь? – О, так, значит, ты помнишь, – Сынмин издевательски смеется, удивленный тем, что Минхо заговорил об этом первым. Семнадцатилетний Сынмин был бы вне себя от радости, зайдя так далеко. – Ты никогда не упоминал об этом, и я всегда думал, что ты забыл. – Так ты сердишься на это? – обвиняет Минхо, по-видимому, обиженный постоянным отрицанием Сынмином своего гнева и нежеланием решать их проблемы. Небольшая доза его собственного лекарства. Стакан в его руках слишком сильно дрожит, чтобы он даже попытался поднести его обратно к губам, поэтому Сынмин, считая это менее важным, отталкивает его и направляет все свое внимание на Минхо. – А ты бы не сердился, хен? – Сынмин тоже обжигает его, гнев и отчаяние просачиваются сквозь его слова. – Если бы ты любил кого-то всю свою жизнь, и тебя выбросили бы, как одноразовую вещь. Минхо издает болезненный звук, шагая к нему. – Сынмин, я никогда… У Сынмина не так много терпения на то, что Минхо собирается сказать. – Неважно, о чем ты думал, хен. Ты заставил меня чувствовать себя ничтожеством. Мы поцеловались, и ты знал, что для меня это что-то значило, но ты все равно вел себя отстраненно всю неделю. Ты так ни разу и не признал этого. Так не поступают с людьми, особенно с людьми, которые твои друзья. – Сынмин, пожалуйста, – умоляет Минхо, держа его за плечи и тряся так, словно вбивает в него понимание. – Я был ребенком, и я был напуган, и… – Я не просил тебя любить меня. Я не просил целовать меня. Я был доволен тем, что любил тебя издалека, – обвиняет его Сынмин, вонзая указательный палец в грудную клетку Минхо. – Ты был тем, кто поцеловал меня. Ты был тем, кто ушел. Ты и слова не сказал, пока не оказался на полпути к двери. Голос Сынмина громкий и хриплый от ярости, и Минхо в изумлении смотрит на него. Сынмин никогда с ним не спорил и никогда не повышал на него голос, даже несмотря на всю его холодность и пренебрежительные слова. Минхо, вероятнее всего, не ожидал, что когда он заговорит об этом, Сынмин сломается настолько сильно. – Хен, ты был моим лучшим другом, и мне пришлось услышать от кого-то другого, что ты уезжаешь. А потом ты уехал и от тебя не было никаких сообщений, ты не позвонил и так ни разу и не связался со мной. Ни со мной, ни с Джисоном. – Я был идиотом, хорошо, – голос Минхо звучит испуганным и достаточно неожиданным, чтобы наконец перебить Сынмина. Его руки дрожат, когда он поднимает их, чтобы провести по волосам. – Мне было восемнадцать, и я был глупым. Дело не в том, что я не осознавал, что имел, пока не потерял это. Просто… ты был рядом всю мою жизнь, и я никогда не понимал, какой может быть моя жизнь без тебя. – И, – злобно и горько хрипит Сынмин, – какова же жизнь без меня, цепляющегося за тебя каждую минуту? Минхо игнорирует издевку в его словах. Его губы складываются в тонкую линию, а глаза блестят от непролитых слез. Он звучит ужасно искренним, когда отвечает: – Отвратительна. Все напоминало о тебе. О тебе и Джисоне, но именно без тебя я не мог научиться существовать, и я ощущал твое отсутствие как недостающую конечность… С ужасом Сынмин понимает, что Минхо собирается сказать, еще до того, как он это скажет, и смотрит на решительность во взгляде Минхо как на приближающуюся автомобильную аварию, и внезапно все становится слишком чрезмерным. Перед глазами краснеет, а в ушах звенит белый шум. На заднем плане все еще говорит Минхо, быстро приближаясь к столкновению. – И я хотел позвонить, но было слишком поздно, и я не знал, что сказать и как сделать лучше. Но правда в том, Сынмин, что я понял… м-м-мф, – Сынмин хлопает Минхо поверх его рта, не в силах вынести мысль о его следующем откровении. – Не смей, – шипит Сынмин, и глаза Минхо расширяются, застыв на секунду, прежде чем к ним снова возвращается решимость, и он отрывает руку Сынмина от своего рта, чтобы закончить то, что начал. – Сынмин… – У тебя нет ко мне чувств, – опять перебивает Сынмин, отказываясь даже подумать об этом. Надежда – опасная штука, и даже если у Минхо благие намерения, это все еще слишком жестоко и бесчеловечно. – Ты не можешь за меня говорить, – подчеркивает Минхо, бешено двигая руками в воздухе. – Ты не имеешь права игнорировать то, что я чувствую. Я… – Нет, это ты не можешь, – огрызается Сынмин. Минхо не может. – Твои чувства – это остатки вины за то, как ты обращался со мной, когда мы были детьми. Новость, хен, прошло много лет. Я простил тебя давным-давно. Прости и ты себя и перестань навязывать себе вину и быть в этих отношениях. Рука Минхо нежно прижимается к его лицу и слегка качает его. Его прикосновение даже со всей своей нежностью уничтожающее и мучительное. Оно оставляет Сынмина с головокружением. – Я не… Сынмин… – повторяет Минхо, отчаяние накладывается на уголки его нежного рта и расстроенную складку между бровями. Его голос ломается, и он прерывается, чтобы сделать несколько глубоких вдохов – почти как если бы он боялся сказать что-то не то, после чего начинает заново: – Сынмин, прошу… Давай, нет… скажи мне. Скажи хену. Как мне это исправить? Что мне сделать? Я сделаю все, что угодно. Просто… пожалуйста. – Здесь изначально нечего было исправлять, – защищается Сынмин, осторожно высвобождая лицо из власти Минхо. Его руки трясутся, а во рту пересохло. – Хен, пожалуйста. Как будто кто-то вырвал землю у него из-под ног и наклонил небо. – Ну хватит, Сын… Его голова и грудь наполняются хлóпком, а сердце вместе с ребрами кажутся застывшими в центре. – Я думаю, нам стоит остановиться, – произносит Сынмин голосом, лишенным всяких эмоций. – Перестать видеться. Перестать быть друзьями. Перестать спать друг с другом. Минхо зажмуривается, как будто это последнее, что он хотел услышать. Как будто слова Сынмина причиняют ему неизмеримую боль. – Сынмин, не надо… – говорит Минхо, подходя еще ближе. Его руки тянутся и обрываются на пути к Сынмину. – Я люблю тебя, хорошо? Я люблю тебя. Пожалуйста, не забирай это у меня. Вдыхать так больно, и когда его грудь отказывает подниматься, чтобы сделать вдох, ужас цепляется когтями в его горло и сжимает его в тиски. – Пожалуйста, хен, Минхо-хен, пожалуйста, – повторяет Сынмин как мантру, – пожалуйста, почему ты усложняешь все еще сильнее? Что бы это ни было между нами, это нехорошо, понятно? Нехорошо для тебя. Нехорошо для меня. Минхо упрямо качает головой. – Нехорошо для нас? Это нехорошо для нас. Ты думаешь, что делаешь нам одолжение? – говорит Минхо, повышая амплитуду голоса. – Ты разбиваешь мне сердце. И ты разбиваешь свое. – Я не разбиваю свое… – отчаянно пытается отрицать Сынмин, его кишки скручиваются друг с другом, но Минхо останавливает его. – Если то, что ты отталкиваешь меня, не причиняет тебе боль, Сынмин, – произносит он, его голос мягче и осторожнее, чем за весь прошедший вечер, – тогда почему ты плачешь? Требуется время, чтобы слова дошли до него. Чтобы Сынмин понял, что пальцы впиваются в кожу его ладоней, а слезы затуманивают его зрение. Его щеки влажные, и когда Минхо поднимает пальцы, пытаясь, по-видимому, их вытереть, Сынмин шарахается назад как загнанное в угол испуганное животное. Вспышка боли проносится по лицу Минхо, прежде чем он успевает скрыть ее, и внезапно Сынмин больше не в состоянии этого выносить. – Убирайся, – говорит Сынмин, слова вылетают из его рта еще до того, как он успевает их обдумать, а язык двигается сам по себе. – Что? – спрашивает Минхо, но Сынмин игнорирует дрожащий тон его голоса, растерянное сгибание и разгибание пальцев в воздухе и выражение чистой опустошенности на его лице. Он шагает через гостиную и распахивает дверь. – Уходи. Я не могу больше на тебя смотреть. – Сынмин, что… Пожалуйста, – в неверии произносит Минхо, недоверчиво переводя взгляд с Сынмина на коридор, будто не может поверить своим ушам, но Сынмин слишком далеко зашел. Его глаза начинают жечь, а грудь распирает от давления. – Убирайся. Проваливай. Уходи. – Малыш, послушай… Это больно. Больно смотреть на Минхо. Больно выслушивать его. Это причиняет боль – быть с ним рядом, не принадлежав ему. Разве Сынмин не дал ему достаточно? Всхлип разрывает его горло, а тело скручивается в агонии. Он хочет остановиться. Хочет покончить с этой болью. Какое право Минхо вообще имеет приходить сюда и умолять его о любви, когда Сынмин только-только научился сдерживать ее? Когда это было всем, что Сынмин предлагал ему годами? – Выходи, – слова пузырятся между его рыданиями, пока он обхватывает себя руками за живот, а его колени подгибаются и ударяются о пол. – Я не хочу тебя видеть. Я не хочу смотреть на тебя. Убирайся отсюда. Пожалуйста. Он все еще плачет – громко и сильно, когда отдаленно слышит торопливые и нескоординированные шаги Минхо. И как только он переступает порог, Сынмин дает двери захлопнуться и выпускает все наружу по-настоящему.

_____________________

Когда Сынмин был младше, на пороге подросткового возраста, всего за несколько месяцев до появления Джисона, он вырезал их с Минхо инициалы на дереве, спрятанном в углу парка, в котором они часто бывали. Он видел, как люди делали это в фильмах, видел, как рисовали подобное в своих тетрадках девочки в классе, и им овладело безумное желание попробовать самому, просто чтобы посмотреть, из-за чего все поднимают такой шум. Он не собирался дописывать имя Минхо рядом со своим, но как только начал, он понял, что ничье другое не подошло бы. В любом случае, никому и не нужно было знать, успокаивал себя Сынмин, это мог бы быть его маленький секрет. Много людей могли жить с инициалами КС + ЛМ. Даже если кто-то и нашел бы их в будущем, Сынмин всегда мог притвориться, что ничего не знает. Чего Сынмин не ожидал, так это того, что его застанет Минхо. Минхо бродил вокруг, ища его и пытаясь вернуть к игре, которую он ради этого бросил. Он остановился, когда нашел Сынмина, коленками в грязи, с испачканными руками и лицом, записывающего их имена на дереве своими крошечными руками. Сынмин посмотрел на него со страхом в глазах и чувствами наизнанку и приготовился к резким и жестоким словам, которые обязательно должны были последовать. Однако, Минхо только молча наклонился к Сынмину, вырезал сердце вокруг их инициалов, щелкнул его по лбу и потащил обратно на поле. Тем вечером Сынмин вернулся домой, ошеломленный и не в состоянии как следует вздохнуть, с ощущением, будто его переехал грузовик. Он хватался за грудь – поверх своего громкого и беспорядочно бьющегося сердца, пытался наполнить ее достаточным количеством воздуха, всю ночь смотрел в потолок и понял, ох, так вот почему. На следующее утро Минхо притворился, что ничего не произошло, но сердце Сынмина, навечно отданное, начало биться быстрее рядом с ним. Потребовалась капелька надежды, чтобы семена привязанности расцвели в полноценные осознанные чувства. Сейчас же надежда, спустя годы, ощущается до жути похожей. Удушающей и мучительной, слишком большой, чтобы уместиться в груди. Эта надежда, решает Сынмин, слишком похожа на многократно проехавшийся по тебе грузовик.

_____________________

Сынмин не уверен, как долго он плачет. Рыдания ломают его тело, и он сворачивается в дверном проеме, прислонившись в твердому холодному дереву, и позволяет всему, что его сдерживало, опрокинуться и излиться наружу. Сынмин оплакивает смерть наивного ребенка, которым он был когда-то, и презирает циничного человека, родившегося из пепла. Правда в том, что Минхо никогда по-настоящему не обижал его. Он был добр и снисходителен даже тогда, когда его раздражал крошечный ребенок, прилипший к нему, как пиявка. Конечно, временами он был невнимателен к нему и иногда оставлял Сынмина, чтобы поиграть с детьми своего возраста. Но это никогда не означало, что они не были друзьями. Он дрался за Сынмина с гораздо более взрослыми детьми, носил его на спине, когда тот подвернул лодыжку, и держал его за руку, пока Сынмин плакал над смертью своей золотой рыбки. Но Минхо также кормил обедом бездомных кошек на улицах. Он помогал их пожилому учителю естественных наук спускаться по лестнице и активно участвовал в сборах средств. А Сынмин был слишком мал, чтобы понять разницу. Минхо был добр не только к нему, он был добрым вообще ко всему вокруг, и, может, это и было хуже всего. Итак, Сынмин стоял в сторонке, с душой нараспашку и тлеющими угольками надежды, питающийся крохами внимания и доброты. Он годами ждал, пока Минхо оглянется на него, но в то же время боялся разбитого сердца за поворотом. Затем, вопреки всему на свете, из-за сбоя во Вселенной, Минхо оглянулся. Он нежно взял и удерживал Сынмина меж своих ладоней и соединил их губы вместе. Сынмин ощутил вкус честности на нерешительных губах Минхо и желание на его нетерпеливом языке. После этого Минхо оставил Сынмина со вкусом своего рта, все еще ощутимого на языке, и без каких-либо объяснений. Оглядываясь назад, Сынмин понимает, что для Минхо, должно быть, было нелегко осознать тот факт, что он питал чувства к своему лучшему другу и что он обнаружил их так внезапно всего за несколько недель до того, как должен был покинуть страну. Должно быть, это было невыносимо, и Сынмин понимает, почему Минхо медлил с откровением о своем решении уехать, и почему он молчал. Конечно, это был трусливый поступок, но, как и сказал Минхо, они были молоды и глупы. И вот Сынмин рыдает, и гроза плачет вместе с ним. В конце концов, даже после долгого периода времени, в течение которого Сынмин научился существовать без Минхо рядом с собой, даже после всей обиды и травмы, он все еще остается маленьким ребенком, который залезет к себе в грудь, вырвет из нее сердце и поднесет к Минхо, если тот попросит. К концу дня Сынмин уязвим и слаб при виде своей боли, отраженной на Минхо.

_____________________

Когда рыдания переходят в икоту, он вяло поднимается, снова осторожно открывает дверь и, удивленный и напуганный своими ожиданиями, видит Минхо, сидящего в коридоре, обнимающего руками ноги и голову на коленях. Его лицо покрылось красными пятнами, а глаза, опухшие и покрасневшие по краям, расширились от удивления и облегчения. С ужасом Сынмина осеняет, что Минхо не ожидал, что он снова откроет дверь, и предполагал, что он просто бросит его на произвол бушующей грозы посреди ночи. Сынмин внимательно наблюдает, как Минхо встает, неуверенный, и вытирает лицо рукавом, пытаясь – безуспешно – скрыть разбитое горем выражение на своем лице. Когда-то спокойный и собранный Минхо, но сейчас разваливающийся на части в его дверях, потому что Сынмин отказался от любого контакта с ним. Сердце Сынмина тонет и оседает в кишечнике. – Я как раз уходил, – сквозь зубы врет Минхо, и слезы все еще текут. – Дождь никак не прекращался, и… Он не договаривает, но Сынмин слышит его громко и отчетливо. Я не хотел оставлять тебя вот так. Не тогда, когда истерический плач Сынмина можно было услышать через тонкое дерево. Если бы этим вечером Сынмин не прошел через эмоциональную мясорубку и не выплакивал бы все часами, он был бы в состоянии почувствовать смущение от того, что Минхо слышал через дверь, как Сынмин плакал словно неугомонный младенец. Но усталость просочилась в его кожу как дождь, пропитывавший ткань. Его мышцы кажутся разжиженными, а конечности желеобразными. Но сейчас присутствие Минхо – вместо обжигающего жара – становится бальзамом на его израненное сердце. Сынмину хватает и того, что Минхо просто говорит, и позволяет его голосу окутать себя и утешить боль, которую он и не осознавал, что носил в себе так долго. Когда Сынмин не отвечает, Минхо колеблется. Он, должно быть, не заметил изменений во взгляде Сынмина и воспринял его молчание как недовольство. Полный страха, он барахтается, двигает руками в воздухе, беспокойно переминается с ноги на ногу, открывает и сразу же закрывает рот, умирая от желания произнести хоть что-то, но сдерживает себя, боясь вызвать повторный срыв Сынмина. Позабавленный и в то же время полный грусти, Сынмин проявляет к нему милосердие. Вместо ответа он подходит ближе и вытирает его слезы кончиками пальцев. Полуоблегченный всхлип вырывается из-под Минхо, когда он принимает этот жест за разрешение и скользит внутрь, обратно в тепло квартиры, обхватывая руками талию Сынмина. Его руки останавливаются на пояснице, и сердце Сынмина болезненно сжимается от потерянного и покинутого взгляда в его глазах. – Сынмин, пожалуйста… Я знаю, я заставлял тебя годами бегать за мной, – умоляет Минхо между рыданиями, его голос тихий и хрупкий. – Прости меня. Хорошо. Я был глупым и таким тупым. Но сейчас я хочу бороться за тебя. Позволь мне тебя вернуть. Дай мне еще один шанс. Не... не забирай это у меня. Его глаза снова начинает жечь, когда Минхо громко всхлипывает и прячется в изгибе шеи Сынмина – кончик носа холодит его кожу. – Я не могу сдаться. Пожалуйста, Сынмин. Не проси меня сдаться. Не в силах противостоять боли, Сынмин тянет его голову назад, держа за волосы и игнорируя ужас и разбитое сердце в его глазах – Минхо будто приготовился к отказу, – и прижимает их губы друг к другу. Сынмин поцеловал Минхо перед отъездом и он целовал Минхо множество раз, когда тот вернулся. Этот раз во многом похож на предыдущие; конечно, это ведь Минхо. Но сейчас, в не менее важных аспектах, это нечто совершенно другое. Первое движение по его рту осторожное и нерешительное, губы Минхо отяжелели от неверия. Его руки неуверенно скользят по обхвату талии Сынмина. Минхо не должен так много думать, когда Сынмин вот так прижимается к нему. Сынмин напирает, c силой проникает в его рот и облизывает его, требуя внимания. Уверенно и медленно Сынмин выпивает сомнение и нерешительность изо рта Минхо, пока между ними не остается ничего, кроме отчаяния. Как только язык Минхо отвечает тем же, Сынмин отстраняется, дразняще оттягивая его нижнюю губу. Ногти Минхо впиваются в костные выступы его таза, с разочарованным шипением он двигается вперед, и Сынмин фыркает, позабавленный тем, как легко бывает вывести Минхо из равновесия. Минхо, смутившись, впивается зубами в нижнюю губу Сынмина. Он с силой тянет ее в ответ, а Сынмин, лишенный каких-либо мыслей в голове, тяжело дышит ему в губы. Он прижимается еще ближе, его руки обрамляют лицо Минхо и рассеянно поглаживают большими пальцами его щеки. Губы Минхо подрагивают, и Сынмин дрожит в его объятиях. Поцелуй влажный и соленый, слезы смешиваются со слюной, он неуклюжий и нескоординированный, зубы стукаются друг о друга, а носы сталкиваются вместе. Но ни Минхо, ни Сынмин не отрываются достаточно надолго, чтобы как следует наполнить воздухом свои легкие. Этот поцелуй грязный, и небольшая часть Сынмина беспокоится, что на следующее утро он обнаружит свой рот в синяках и ссадинах. Другая, бóльшая часть его разума, не может сосредоточиться достаточно сильно, чтобы построить связную мысль. Ему хватает и этого – как он стоит на пороге, его колени дрожат, и он цепляется за Минхо, чтобы не упасть. Когда они в конце концов разъединяются, одурманенные недостатком кислорода, Минхо медленно моргает, смотря на него, мечтательная дымка застилает его глаза, а нежная улыбка распускается на его лице. Сынмин обвивает свои руки вокруг плеч Минхо и двигается, пока они не прижимаются друг к другу от бедер до груди. – Я не смогу пройти через это снова, – хрипит Сынмин ему в губы. – Мне потребовалось так много времени, чтобы научиться жить без тебя. Я… Если ты… – Минхо подсознательно чертит пальцами узоры на его спине, поддерживая его. – Возможно, теперь я стал самостоятельным независимым человеком, – признается Сынмин, – и в следующий раз я не переживу еще одной боли, как эта. И мне так страшно от этого. Минхо проводит большими пальцами под глазами Сынмина и качает головой. – С меня хватит жизни без тебя. Никакого следующего раза, обещаю. Сынмин кладет свой лоб на лоб Минхо и говорит: – Давай… Давай попробуем как следует, хорошо? И Минхо издает звук – наиболее сопливый, чем все предыдущие – и энергично кивает в знак согласия.

_____________________

Джисон приходит домой, бросает взгляд на красные лица Сынмина и Минхо, на их стеклянные опухшие глаза и переплетенные тела на диване – конечности прижаты друг к другу, а голова Сынмина лежит на груди Минхо – и сразу же складывает два плюс два. Он, не поздоровавшись, просто указывает на Минхо: – В этом месяце ты дежурный по посуде. Мы меняем обязанности первую пятницу каждого месяца. Сынмин фыркает, пока Минхо хмурится и переводит непонимающий взгляд с одного на другого. Он устраивается поудобнее, отказываясь помочь. – Я пришел сюда первый раз, – жалуется Джисону Минхо, обидчиво пиная его ногой и толкая Сынмина. – Почему ты поручаешь мне работу по дому? – Первый, но явно не последний, – ворчит Джисон, убегая и исчезая на кухне. – Бог знает, как часто ты теперь тут будешь. Сынмин похлопывает Минхо по руке в знак солидарности. – Мои соболезнования. Минхо изумленно смотрит на него. – Жизнь с ним всегда такая? Сынмин ухмыляется. – Что я могу сказать? Он вырос из неряшливого человека в организованного мужчину. – Я не хочу еще больше дел по дому, – возмущается Минхо. – Мне хватает и своей квартиры, Чан едва ли появляется дома, чтобы помогать. Сынмин игриво щиплет его за ногу. – Ну, теперь ты мой парень. Мы ищем применение твоим с трудом заработанным мускулам. Минхо фыркает. – Заставляя меня мыть посуду? – спрашивает он, проводя рукой по волосам Сынмина. – Среди всего прочего, – застенчиво улыбается Сынмин, вжимаясь между ног Минхо. Удивленный вздох вырывается из его горла, и желание вихрится в его глазах. Он проводит пальцами вниз по руке Сынмина и шепчет: – Может, тебе физически продемонстрировать, для чего еще хороши мои мышцы? Прежде чем Сынмин успевает утонуть в Минхо, голос прорезает нагретый воздух, а нож проходит сквозь масло. – Если вы будете трахаться на диване или где угодно, где я смогу услышать, – кричит из кухни Джисон, – клянусь, следующие восемь недель убираться в ванной будете вы. Сынмин и Минхо оба смеются.