Из Ада. Не стучи в мою дверь

К середине крайней февральской недели распогодилось. С крыш закапала капель, разбиваясь о черепичные плиты магазинных навесов, с откосов натекло в лужи под окнами первых этажей, по воротке водосточного слива зашуршал снег, сбегающий липкими, скользкими комьями. Солнце властно разорвало серую целлофановую плёнку над головой и теперь приветливо заглядывало в спальни и кухни, витражные церковные своды, хмурые офисы, вмиг преобразившиеся под теплом золотых лучей. В воздухе начал витать аромат талых сугробов и прогревающегося дерева. Послышался запах весны. Ведомые опьяняющем оживлением природы, люди через одного выпрыгнули из шуб, плотных зимних пуховиков, варежек и шапок. На улицах запестрели укороченные куртки, распахнутые пальто, закатанные джинсы и тонкие каблуки. Несмотря на слабую плюсовую температуру, городские жители с жадностью набросились на демисезонный гардероб, более раскованный и привлекательный, чем утеплённый зимний, и поспешили поймать обещанные синоптиками ясные дни. Мана проводила недовольным взглядом молодую женщину, чинно плывущую по тротуару в короткой юбке и расстёгнутом полушубке, и натянула на подбородок широкую горловину свитера. Из приоткрытого окна, в которое последние десять минут курил Лаврентий, тянуло прохладой, перебивающей включенный отопитель. На коленях девушки лежала раскрытая папка. Стопка документов благополучно покоилась на приборной панели рядом с вытянутой разутой ногой Маны, по-прежнему болящей, вздувшейся у лодыжки и перетянутой эластичным бинтом. Девушка лениво изучала листы с графиками, периодически чиркая карандашом в рядах цифр, и откладывала их к общей кипе. — Бля, когда это закончится? — сердито выплюнул Лаврентий, выбрасывая бычок. Он устало откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по рулю. — Час пик, чего ты хотел? — не отрываясь от дела, Мана щёлкнула стеклоподъемником, требуя немедленно закрыть окно. — Если бы кто-то не раскатал губу до колен, мы бы не попали в пробку и не торчали на стопе уже сорок минут. — Ничего сверхъестественного я не прошу, но если и так, думаю, от топового пиар-менеджера я вправе ожидать крупицы магии. За тот гонорар, что ты получаешь, можно попотеть. — Ты платишь мне меньше любого другого клиента. — Правда? — Мана прикусила кончик языка и тяжело вздохнула. Свернув документы, девушка собрала всё в папку. Сладко потянулась. Размяла шею, хрустнув позвонками. И принялась обуваться. — Тогда, боюсь, недолго нам осталось. — Пизда магазину? — Пока нет, но я прогнозирую падение прибыли. Ничего без меня не могут. — Бери заказы на рекламу в соцсетях. — Ещё не отсортировала. — Я сбросил готовые, подходящие для сотрудничества предложения, Мана, — менеджер грозно нахмурился. — То, что в твоём понимании «подходящие», не всегда уместные. Реклама салона красоты в телеге, ты серьёзно? Видела я твои «подходящие», пиздец это. — Какая невыносимая девчонка. У тебя полно женской аудитории, что не так? — Я ведьма, а не бьюти-блогер. — Лучше бы ты ноготочками занималась. Мана прыснула, бросив на мужчину ироничный взгляд, и выжала громкость динамиков. Попсовый русский трек заполнил салон. Дискутировать с утомлённым Лаврентием не хотелось. Они колесили по Москве с полудня. К шестому часу вечера оба мучились от ломоты в теле, голода, пульсирующей боли в висках. Найти подходящую хореографическую студию в центральном округе города оказалось проблематично. Мане не подошёл ни один из представленных менеджером вариантов. Они не были плохи. Каждый зал, что посетила ведьма, таил жизненную энергию и выглядел как истинная мастерская. Барахлили колонки, сияли трещинами и потёртостями полы, освещение било в глаза, фонил ароматный шлейф антисептика, которым обрабатывались после занятий станки. Поношенные на вид репетиционные заявляли об активной творческой деятельности, что разворачивалась в их стенах. Мане они нравились. Все до единой. Она хотела танцевать в них, кружить в связках и пластичных элементах, разбегаться и взлетать, на считанные секунды побеждая притяжение. Хотела прятаться за их стенами от посторонних глаз и украдкой касаться искусства. Движения. Хотела. Но от адреса к адресу желание девушки разбивалось об ограничения на арендные часы. Администрации отказывались предоставлять студии в свободное пользование под полную ответственность клиента, и после седьмого адреса Мана отчаялась. По дороге к последнему залу девушка сердито зарылась в документах и отчётах эзотерического магазина, забаррикадировалась от нотаций Лаврентия и постаралась отвлечься. Танцевать днём или в вечерние часы, когда из коридоров доносится смешанный с музыкой щебет взмыленных девочек, ведьма категорически не соглашалась. Главным пунктом в перечне её требований стояла возможность свободного посещения. Она знала насколько это дорогостоящая и редкая услуга, но была готова тратить большую половину бюджета без зазрения совести и полагала: раз в своём городишке нашла студию, то и Москва любезно пойдёт навстречу. К искреннему изумлению Маны столица, при всех богатствах и перспективах, к сотрудничеству с ведьмой желания не проявила. Она не захотела предоставить Мане место, куда та могла бы прийти после тяжёлых, трудовых дней. Место, где никто не побеспокоит, не влезет в личное пространство, не попытается исподтишка заснять на камеру мобильного. Куда можно рвануть посреди ночи в пижаме и тапочках, развеять ленную скуку. Москва убежище для Маны жадно спрятала. В пробке пришлось простоять полтора часа. За это время девушка успела вздремнуть, проснуться от фантомного ощущения поездки, повыть с голоду, насмешив Лаврентия, и нажаловаться в Телеграм-канале на несправедливость бытия. Мана разошлась длинным монологом в голосовом сообщении, преисполненном обиженной безысходности, и едва ли не обматерила всех арендодателей столицы за чёрствость души. В конце записи её праведному негодованию вторил прилипший к позвоночнику желудок, разразившийся булькающим урчанием. Ведьма заключила, что день поистине отвратительный. Последняя студия располагалась на Таганке. Паркуясь, Лаврентий предупредил, что большим помочь не сможет и, если администрация вновь откажет, с танцевальным детищем Мане предстоит разбираться самостоятельно. Мана насуплено показала менеджеру язык, выползая на подмерзший к вечеру, до чертов скользкий асфальт. Вцепившись в предплечье мужчины, она медленно поплелась, хромая, к высокому бизнес-центру, сияющему белыми полосами сквозь оконные жалюзи. Девушке сразу не понравилось расположение: график работы центра, вывешенный на табличке у стеклянных дверей, говорил: «Дама, закатайте губу». — Зачем мы идём туда? — резко остановилась Мана. — Это лучшее, что я могу предложить, — вздохнул менеджер, запрокинув голову. — Студия на третьем этаже. Она принадлежит жене моего друга. Надавить через него у меня не получилось: они прогрессивная пара. У них раздельный бизнес, бюджет, еда в холодильнике. Только любовники на двоих, — губы растянулись в усмешке. — Друг посоветовал обратиться к супруге лично. — Думаешь, сработает? — Думаю, сможем договориться. Мана вопросительно изогнула бровь и отпустила менеджера, складывая руки у груди. Лаврентий нарочито медленно потянулся за портсигаром. Закурил. — Я смогу договориться, если ты предоставишь от себя продвижение для студии и наберёшь обучающую группу. Понимаю, что это огромный масштаб работы, учитывая съёмки и магазин, но только так можно уговорить владелицу дать тебе круглосуточный доступ до хореографического зала. — Господи, Лавр. Сначала это стоило обсудить со мной. Нет. Я не согласна, — Мана раздосадованно покачала головой. — Я танцую не для этого. — А для чего, Ман? — прозвучало грубо. — Для чего? Девушка сжалась, скрывая румянец за растрёпанными волосами. Она видела, как Лаврентий старался для неё, но уступить не могла. Танцы были внутренним бунтом. Бесполезным занятием, не выходящем за пределы четырёх стен. Они не приносили заработка, порой травмировали, требовали стабильных тренировок, поддержания хорошей физической формы и упорства духа. Мана не ограничивала себя жанром: из раза в раз бросала вызов и пробовала что-то новое. Не изучала хореографическую историю: иногда цепляла краем уха информацию с канала Культура. И не хотела использовать хобби, как способ продвижения или дополнительного дохода. Мана танцевала. Страстно и погружёно, с полной отдачей. Она растворялась в музыке, укрепляла связь разума и тела, тонула в ощущении лёгкости, невесомости, свободы. Танцы были её личной медитацией, они не подходили под правила полезности. Они выходили за грани. И всё, сопровождавшее их, должно было соответствовать процессу, должно было помогать отпускать себя без страха и упрёка. А не нависать грузной тучей обязательств. — Для себя, — прошептала девушка. Лаврентий не ответил. Вцепился в Ману грузным взглядом, свёл на переносице белёсые брови и ненасытно затянулся никотиновым дымом. Выпрямился во весь двухметровый рост, расправил косую сажень в плечах. Девушка громко сглотнула. Приосанившись, она непроизвольно отступила на шаг, принимая устойчивое положение, и оборонительно выставила ладони. — Твоё бурное проявление превосходства мне не нравится, — прошипела девушка. — Головой поехала? — удивлённо спросил Лаврентий, пряча в уголках губ озадаченную улыбку. — Я выпрямился для убедительности. — Согнись обратно. Мужчина нервно хохотнул, отбрасывая в сугроб окурок. Вышло кинематографично: массивная ладонь с дорогами вен и точёными костяшками мелькнула из-под рукава, длинные пальцы щёлкнули по фильтру. Мана склонила голову набок, ловя момент в эффекте слоу мо, и подумала о Лаврентии, фортепиано и чёрно-белых клавишах, нежно прогибающихся под плавным давлением. — Бесят меня твои закидоны, — жесткий голос менеджера порушил прозаичный образ. — С такими запросами мы ничего не найдём. — А если сильно постараться? — Уже сильно постарались. Забирайся в машину. Больше мне предложить нечего. Менеджер уверенной походкой двинулся к автомобилю. Фары приветливо сверкнули, коротко пропищала сигнализация. Мана перевела взгляд с Лаврентия на бизнес-центр. На светящиеся окна третьего этажа. Опустила глаза на фонарный столб. Искрящиеся навалы снега, мутный настил льда. По спине пронеслась рябь мурашек. Сознание легко, словно перышко, всколыхнуло образ молодого парня под окнами хореографической студии в зимний вечер. Контуры долговязой фигуры, распахнутый пуховик, отросшие, завивающиеся на концах волосы, подсвеченное мобильным лицо. Он опирался боком о такой же фонарный столб, как у бизнес-центра. Иногда бродил вдоль здания студии, отогревая пальцы рук и ног. Он заглядывал в окна на первом этаже, корчил рожи, отвлекал от тренировок, нетерпеливо указывал на часы и ворчал всю дорогу до дома. Он всегда встречал Ману, а она всегда поздно заканчивала и боялась ходить в одиночку по тёмным улицам района. — Здесь подсматривать не вышло бы, правда? — печально улыбнувшись, Мана зарылась носом в шарф. — Лавр! — девушка окликнула менеджера. Он растерянно обернулся, распахнув дверь с водительской стороны. — Я прогуляюсь. — Куда с больной ногой? — Хочу проветрится. — Чеканутая, садись в машину. — Нет. Напишу, как дома буду. Пресекая возмущенные возгласы, Мана послала менеджеру воздушный поцелуй и, поправив на плече рюкзак, неуклюже развернулась на носочках. Она медленно побрела вдоль освещённой улицы, смахивая прилипающие к блеску для губ волосы. Зашумела заполненная машинами дорога, замелькали лица прохожих, переливы вывесок и огни города залили дорогу. Мана взглянула на небо, нависшее над головой непроглядной, чёрной гущей, таящей в себе блики и шепот далёких звёзд. Небо Москвы было таким же жадным, как город.

***

«Таганская» кишела людьми, словно растревоженный будничной работой муравейник. Прохожие менялись пачками. Выползали с утомлёнными лицами на платформу и стремились на пересадку; забегали, как ужаленные, в сверкающие красные двери, стараясь занять освободившиеся места; толпились на лентах эскалатора. Неспешные парочки и группы взбалмошных подростков ютились в тенях вестибюльных арок, старики смиренно ожидали поезда, распластавшись на деревянных сидушках мраморных лавок. В ярком свете помпезно сияли небесно-голубые панно с портретами воинов в фарфоровых медальонах. Поезда оглушающе скрипели, останавливаясь, и вестибюль наполнялся горьким ароматом разогретой стали. Мана сидела в одиночестве. Под профилем задумчивого воина, сиротливо сжавшись на углу, она бездумно наблюдала за снующими москвичами. Метрополитен доверия не внушал. Ни в прошлом, ни в настоящем. Его паучьи сети, сплетаясь в узоры замысловатыми нитями, путали Ману, и если она чувствовала себя глупо, то чаще всего в метро. Под землей географическая карта, нарисованная на подкорке мозга долговременной памятью, не помогала. Указатели демонстрировали Мане знакомые слова и чёткие направления, но девушка вмиг переходила на латынь, словно никогда не знала ни русского, ни английского языков (выведенного мелким шрифтом, подобно бегущей строке). Цвета путались: их названия вылетали из головы, вместе с алфавитом, и зелёная ветка становилась красной, а красная синей. В метро у Маны случалась настоящая топографическая дезориентация. Без сопровождения она не могла спокойно переместиться даже на соседнюю станцию. Не помогали ни мамины экскурсии в метрополитен из детства и юности, на которые они потратили бессчётные дни, прежде чем матушка поняла — Мана безнадёжна. Ни прочитанный от корки до корки роман Дмитрия Глуховского «Метро 2033». Ни Алиса из Яндекса, услужливо подсказывающая на какую линию перейти, до куда доехать, на какой поезд сесть. Мане не помогало ничего, кроме крепкой руки, ведущей вперёд, и сейчас, сидя посреди станции, она подумала, что идея прогуляться оказалась не столь хороша. Безусловно, можно заказать такси и не ломать голову, но от вида приложения на экране мобильника, на душе скребло скупердяйство. Мана не теряла надежды найти хореографический зал, а значит не имела права на расточительные траты. Стоило просто поехать с Лаврентием. В Телеграм-канале бесновались. Пытаясь убежать от пугающей реальности, в которой Мана потерялась посреди «Таганской», девушка пожаловалась поклонникам на немощность и попросила помощи. Люди откликнулись. Многие поспешили заверить, что скоро прибудут на станцию и проводят ведьму до необходимого района, и это, естественно, повлекло за собой споры и распри. Как полагается, конфликты затянули в зыбучие пески. Ругаться всегда интереснее, чем помогать. Потерявшись в бесконечном потоке спама, Мана отбросила телефон на колени и с силой вцепилась в волосы. Из рук вон плохой день. На миг показалось, что исправить его уже не получится: нужно просто заказать такси, забежать в ближайший у дома продуктовый, купить нелюбимое грейпфрутовое или вишневое пиво, а затем поплыть по течению неудач и раствориться в нудном сериале. Мана уже вбивала адрес заказа, когда мелодия входящего вызова и лаконичное «Матвеев» поставили меланхолию на паузу. Насторожившись, девушка ответила на звонок. — Да? — Привет, — впервые за долгое время разговор начался с приветствия. — Привет. — Ты ещё на Таганке? — голос Димы звучал устало и приглушённо. — Ага. — Я подъеду за тобой. Погнали в Мак. — Подъедешь? — Мана изумлённо хлопнула ресницами. — У тебя есть машина? — Каршеринг. — А, спасибо. Куда мне подойти? — девушка воодушевлённо подскочила на ноги и стремглав бросилась к выходу, распихивая локтями хлынувших с поезда незнакомцев. — Сейчас сброшу геолокацию. Надеюсь, на земле ты ориентируешься? — Да. Прекрасно ориентируюсь. — Окей. Раздались гудки, и спустя полминуты Дима скинул скриншот с адресом и красной отметкой на карте. Мана хихикнула. Ей предстояла дальняя дорога до наземного павильона станции «Таганская».

***

Поездка до Старого Арбата, куда Дима привёз Ману, прошла в комфортном молчании. В кожаном салоне Toyota Camry звучал хриплый голос Марии Бринк, которому чернокнижник тихо подпевал, и Мана расслабилась, утонув в кресле и ощущение безопасности. Они ехали медленно, аккуратно, минуя пробки по объездным и районным улочкам. Один раз девушка спросила, может ли закурить, на что Дима протянул персиковую ашкью ди. Из образа татуированного колдуна с рокерскими наклонностями электронка выбивалась, зато оказалась вкусной, не слишком приторной и насыщенной. Мана, презирающая любую табачную продукцию, кроме сигарет и кальяна, всерьёз задумалась о приобретении такой же. МакДональдс встретил их гигантской очередью и забитыми столами. Голодные туристы разных национальностей мелькали со всех сторон, с энтузиазмом обсуждали впечатления о столице, фотографировались и без стеснения смеялись в голос. Помещение в два этажа на фоне такой толпы привиделось Мане крохотным, неудобным и узким, подобно латексному костюму, который носят для эффектности и медленно, зато красиво, стухают в нём. Она непроизвольно вцепилась в пальто чернокнижника, хромая следом. К облегчению девушки, до кассы Дима не пошёл: он сделал заказ у сенсорной панели, уточнив предпочтения Маны и укоризненно взглянув на неё после отказа от малинового пирожка, и нашёл неприметный закуток, где можно было дождаться приготовленной пищи. — Любишь Мак? — заглядывая в бледное, осунувшееся лицо, поинтересовалась ведьма. Дима устало провёл ладонями по скулам, надавил на закрытые веки пальцами, словно те были кнопками перезагрузки. Выглядел он не менее изнурённым, чем Мана. — Моё место силы. — Серьёзно? — Абсолютно. Дима безэмоционально уставился на группу азиаток, сидевшую за столиком напротив. Три девушки активно перешёптывались, указывая на чернокнижника, и прятали в ладонях игривые улыбки. Мана цокнула языком. — Китайские фанатки? — Возможно, — парень пожал плечами. — Иногда сталкиваюсь с ним, с тех пор как перелёты разрешили. — Не достаёт? — А тебя? — Иногда. Мана задумчиво нахмурилась, вспоминая, когда последний раз ей докучало внимание поклонников. Случалось, что к ней приставали на улицах, в торговых центрах, кинотеатрах, порой сталкерили, но чаще публика была адекватной. Подходили с дружелюбными лицами, просили автограф или фото, без обидняков уходили, если девушка отказывалась от близкого контакта. Популярность Мана не могла назвать обременительной. Обязательства и репутация весели на шее тяжким грузом, не фанаты. — Не хмурься. Морщины появятся, — вдруг задиристо фыркнул Дима, мягко ткнув в переносицу девушки. — Чего всех так беспокоят мои морщины? — она отмахнулась. — Красоту ничем не испортишь. — Хмурые женщины, даже красивые, не привлекательны, — доверительным шёпотом сообщил чернокнижник. — Обсудим девочек? — Есть желание? Мана топнула ногой, тут же вскрикнув. — Блин! — она облокотилась о стену, игнорируя обеспокоенного Диму и протянутую для поддержки руку. — Что за привычка: отвечать вопросом на вопрос? — Нет привычки. Я когда заёбанный в диалоги хуёво получается. Ты в норме? — Да, не обращай внимания. Мана наклонилась, ощупывая лодыжку. Без дня неделю нога ныла. Вместо заживления она раздувалась, синела, гудела по ночам, требуя дозу обезболивающего. Медицинское образование подсказывало Мане, что никакой травмы, кроме растяжения, она заработать не могла, но боль настойчиво доказывала обратное. — Ты ко врачу ходила? — Дима опустился на корточки перед девушкой. — Нет. — Почему? — Потому что если наложат гипс, моя Битва закончится там, где началась. — Пиздатые приоритеты. — Знаю. Мана обречённо вздохнула и медленно выпрямилась. Дима так и замер на корточках, хмуро осматривая её ноги. Мужской взгляд медленно скользнул вверх, голова изучающе наклонилась вбок, и на дне карих глаз блеснули недобрые, облачающие огоньки. Губы сжались в тонкую линию. У Маны создалось впечатление, словно за секунды он сканировал тело, выявили причину неугасающего недуга, и диагноз оказался смертельным. Она спохватилась объяснить, что по образованию медсестра и знает как помочь себе, но Дима неожиданно двинулся в сторону столика с азиатками. Он вежливо поклонился засиявшим девушкам и заговорил, но Мана не расслышала ни слова за общим шумом. А мгновение спустя она оказалась на стуле, ранее заставленном вещами незнакомок, и сама не успела разобраться как это получилось. Девушки, ожидаемо, оказались китаянками. Они весело защебетали с Димой, поскольку их ломаный английский не расположил к беседе с Маной, но восторженные улыбки на лицах и сдержанные просьбы о фото дали понять: встрече с ведьмой они рады не меньше. В компании туристок чернокнижник и ведьма дождались заказа, и МакДональдс Мана покидала со скребущими на сердце кошками. Атмосфера, которую создали воспитанные, учтивые и отзывчивые китаянки подняла настроение. Возвращаться в неудачный день совсем не хотелось. Однако, на улице оказалось не так страшно. Увесистые пакеты в руках, источающие дурманящий аромат, не позволили растерять позитивный запал. Мана озадаченно огляделась в поисках подходящего для ужина места и, не обнаружив ни лавочки, поинтересовалась: — Мы в машину? — Нет, — Дима поудобнее перехватил подставку с напитками, кивком головы обозначив направление маршрута. — Пошли. Не задавая лишних вопросов, Мана поплелась за чернокнижником. Они пересекли несколько доходных и жилых домов, без интереса миновали рестораны и гастроном, и в конечном итоге Дима повернул в закоулок, ведущий в маленький, ухоженный дворик с двухэтажным зданием. На вид невзрачное, выкрашенное в голубой цвет, с узкими окнами и парой пластиковых дверей. На нём не было опознавательных знаков или пёстрых вывесок, свет не горел. Дом, а больше всего здание походило на дом семнадцатого века, притаился в сумрачной пелене Старого Арбата, сокрытый историческими зданиями и фактурной архитектурой. Он стоял на отшибе, словно посторонний наблюдатель. Выходец из другого измерения. Мана замерла, рассматривая его, как нечто инородное. — Сюда? — скептично поинтересовалась девушка. Дима не ответил. У двери он передал пакеты Мане, выуживая из кармана ключ. Открыл проход и отработанным движением отключил сигнализацию, мерцавшую на панели у высокой стойки в половину коридора. Выкрутил регулятор ламп, и Мана едва не выронила еду, обомлев. С губ сорвался потрясённый вздох. Глаза жадно заметались по стенам, отделанным в серый камень, лаконичной стойке регистрации, черно-белым фотографиям в минималистичных рамках с изображениями мировых хореографов и танцевальных артистов. Здесь были представители всех жанров: от Майи Плисецкой до Франциско Гомеса. Мана плотно сжала губы, силясь не завизжать от восторга. — Пойдём, — расплывшийся в усмешке, очевидно довольный реакцией, Дима потянул девушку за рукав куртки к лестнице в конце коридора. — Там круче. Он привёл её в хореографический зал. С затёртым полом, сверкающими станками, ослепительным освещением и новой, но уже поцарапанной акустической системой. Мана замерла посреди репетиционной, окончательно растеряв самоконтроль. Она закружилась юлой, выхватывая своё отражение в ряде зеркал, втянула в лёгкие шлейф антисептика и счастливо заскулила. — Откуда у тебя зал?! — Это подруги. Она сейчас в Америке, я вроде смотрителя. Приглядываю, — чернокнижник опёрся о дверной косяк, не без удовольствия наблюдая исступление Маны. — Пользуйся. — Ты серьёзно?! — Да. Наступило счастье. То самое, которое наступает, когда ты бредёшь домой с уверенностью, что потерял портфель с важными документами, а он оказывается забытым ещё по утру в прихожей. То, которое испытываешь, когда ставишь точку в финале рукописи. То, что пробивает тебя пулей навылет, разрывая сердце. Мана бросилась к Диме на шею. Позабыв о голоде, наспех оставив пакеты, исцелившись и растрогавшись. Она крепко ухватилась за парня, прижимаясь со всей силы, что таилась в теле. Пришла пора удивляться чернокнижнику. — Спасибо, — забормотала девушка. — Спасибо большое. Я буду платить любые деньги. Огромное спасибо, Дим. — Успокойся, — похлопывая Ману по спине, парень еле слышно рассмеялся. — Это норма. Платить надо только за обслуживание и расходы. Вода, свет, отопление. Пользуйся сколько влезет. — Это точно не проблема? — девушка осторожно отодвинулась, растирая намокшие глаза. — Не парься. Разрешение на эксплуатацию я получил. — Это что же, — Мана вновь обвела взглядом зал и ущипнула себя за предплечье, — я могу танцевать? — Пожалуйста. Дима скрылся в коридоре, находу рассказывая что-то о раздевалке, туалетной комнате и кладовой с инвентарём, но Мана уже не слушала. Она доковыляла до оставленной еды, плюхнулась на ягодицы, сложив по-турецки ноги и, вытащила упакованный в картон малиновый пирожок. Дима купил несколько. Как хорошо, что он к её отказу не прислушался.

***

Время утекало незаметно. Мана и Дима устроились на кресла-мешках, найденных в кладовой, приглушили в репетиционной освещение, поставили музыкальным сопровождением The Doors, и с аппетитом набросились на бургеры, поджаренный картофель фри, наггетсы, и прочую вредную, вкусную пищу. Они кушали, пачкались в соусах, говорили. Дима устало пересказал минувший день, констатируя факт наличия собственной музыкальной студии, на которой торчал всё свободное время, как естественность бытия. Мана забыла обо всём, что происходило до появления хореографического зала, и предпочла молча слушать. Долго, правда, не получилось. Дима многословен не был. Он говорил чётко, кратко, почти безэмоционально, но отчего-то располагал. Мана не видела в нём подвоха. Помог — потому что захотел и имел возможность. Откуда узнал? Нечего было в Телеграм-канале ныть. «Мы же толком не знакомы» — не аргумент. Съёмки в одном проекте не дадут Мане далеко уйти, если накосячит. Помыслы Димы читались на лице и были прозрачны. В них не таилось влечения, хитрости, корысти. Он сам в себе не таился. Просто был. — Я не ожидала, что кто-то захочет помочь мне, — честно призналась Мана, потягивая молочный коктейль и хватаясь за вибрирующий телефон. — Думала, обменялись номерами и всё. Фиктивное общение для поддержания имиджа, понимаешь? И мысли не возникло обратиться к тебе или кому-то ещё. Спасибо, что сам протянул руку. — Мы достаточно взрослые для того, чтобы не нагружать себя ненужными контактами. — Но чат же создали. — Имеет смысл. — Разве? — Девушка нажала на мессенджер-оповещение. Телеграм открыл чат на девять человек, созданный три дня назад Линой Джебисашвили. Чат экстрасенсов, служащий для укрепления взаимоотношений и обмена информацией. Самый молчаливый чат. — Чё там? — заинтересованно согнулся Дима, заглядывая в мобильник Маны. — Файлы какие-то. Видео? — девушка вопросительно изогнула бровь, заправляя за ухо волосы, чтобы открыть чернокнижнику больший обзор. Дима ткнул на «play». Лицо Виктории Райдос было последним, что Мане хотелось увидеть, но в свете обстоятельств она легко отмахнулась от неприязни и развернула видео на весь экран. Это была запись с аэропорта. Виктория готовила материал для личного влога и документировала каждый шаг с вылета из Москвы. Файлы, по закону неведомой логики, зачем-то пересылала в чат. Они хоть как-то расталкивали экстрасенсов, провоцируя короткие и скупые беседы. — Бесполезная тема, — перебивая повествование Виктории, фыркнула Мана. — Все без того общаются, разбившись на возрастные, интеллектуальные и магические категории. — Да? — Дима иронично поднял уголок губ. — И в какой категории мы? — Чернокнижники финалисты. Ты забыл? Порча на соперников. — Я не готов менять Олега на Череватого, — парень протестующе покачал головой. — Причем тут Шепс? — Он крутой чел, и пока складывается явно не тройка чернокнижников. Слабоватая порча. — Если ты о том, что мы с тобой, Линой и Олегом разочек покурили и поболтали на съёмках, то это ещё не ковен. — Не ковен, но сначала покурили — теперь зависаем в танцевальной студии. — Дима демонстративно развёл татуированными руками. — Так отношения строятся. За время проекта половина переругается, но по-любому сблизится. Нам вместе по городам кататься, людям помогать. Чат оживёт. Лина знает, что делает, поверь. — Давно знакомы? — Нет, но её легко понять. Простая и открытая, к тому же проницательная. Быстро схватывает, что нужно другим, и даёт так же быстро схватить в чём сама нуждается. Лайтовая. — Крысятничаем с тобой, как школьницы, — Мана поёжилась. — Анализируем и обсуждаем. — Дима потянулся к коробкам с бургерами, а ведьма вернула внимание на экран. В видео Виктория продолжала вещать о перелёте, предчувствиях, и приставала к попутчикам. Засветила сонного Череватого, плетущегося позади всех, парочку операторов, координатора, и целеустремленно двинулась на поиски Олега, уже умчавшего за пределы аэропорта. Мана потрясённо отметила, что в Волгограде, куда первая тройка прибыла на испытание, уже стаял снег. Виктория в ролике тоже удивилась. Она вскрикнула и переключила камеру на горизонтальный режим. Панорама выдала очищенные от мусора дороги, сухой асфальт, множество автомобилей, сверкающую вдалеке трассу. И отбившегося от группы Шепса, подпирающего фонарный столб с сигаретой в руке. Мана остановила кадр. Жёлтый свет струился на растрёпанные, взбитые ветром волосы. Тени очерчивали высокие скулы, контур острой челюсти, горбинку носа и густые брови, вдумчиво сведённые у переносицы. От сигареты вились размытые спирали дыма. Олег стоял один, за спиной начиналась парковка, у ног лежала сумка с вещами. Если бы Мана не знала, что видео любительское, то сочла стоп-кадр скриншотом из фильма, просматриваемого в плохом качестве. — Что с ногой планируешь делать? — вопрос ударил по лбу. Мана встрепенулась, суматошно блокируя мобильник. — Ничего, — девушка пожала плечами. — Пройдёт. — Сгоняй ко врачу, — настоятельно произнёс Дима, отправляя в рот палочку картофеля фри. — Моих знаний достаточно, чтобы вылечить. Не парься. — Тебе не за этим к нему надо. Узнай, почему процесс заживления тормозит. В проскочивших менторских нотках Мана услышала нравоучения Лаврентия, отчего поморщилась. Девушка дёрнула лодыжкой, аккуратно поворачивая стопу и, ощутив огненную боль, закивала. — Возможно ты прав. — Не игнорируй. Тем более, если сама допускаешь мысль о переломе. — Я про гипс сказала, потому что больницам статистику закрывать надо. — Окей. Не игнорируй. Иначе не потанцуешь. Они просидели до рассвета, пока шелковое небо с молочной мглой не вспыхнули малиновыми брызгами. Густой туман опустился на крохотный дворик, как пуховое одеяло. Закончились еда и треки в плейлисте. Сонливость напала зевотой, тяжестью век, ленивыми движениями и длительными, молчаливыми паузами. В шестом часу утра Дима вызвал такси. Мусор они собрали в мешки, отнесли на рецепцию. Мана пообещала выбросить их во время следующего визита. Кресла так и остались в зале, словно зачарованные хранители. — Пить хочу, — застёгивая пальто, зевнул Дима. — У меня ещё коктейль остался, — Мана протянула ему стакан с болтающейся трубочкой. Он принял его после короткой заминки, которая вполне могла скрыться в дремоте раннего часа, если бы не ощетинившееся на мгновение лицо и нездоровая, слабая усмешка. Дима покрутил стакан в руках, изучил со всех сторон, будто искал следы подлитого яда. Мана недовольно нахмурилась. Выброшенный американо по-прежнему бередил мысли, особенно по ночам, и протыкал заточенной стрелой самолюбие. Девушка глубоко вдохнула, ожидая повторения истории и приготовившись устроить допрос, но Дима отнёс к мусору лишь трубочку и с удовольствием допил коктейль. Молочная пенка осталась усатой полосой на коже.