no (last) chance

Ёнджун хрипло дышал. В легких свистело, словно они были в дырках как решето. На губах запеклась кровь, стягиваясь на коже шершавой корочкой. На лицо упали первые капли дождя, вонзаясь острыми наконечниками стрел, от которых Ёнджун попытался укрыться рукой. Он едва чувствовал мышцы во всем теле, оно крошилось под дождем, рассыпалось щебенкой по этому грубому сырому асфальту, на котором он лежал. Обычно он находил в себе силы подняться, но теперь в нем не осталось ничего. Ему казалось, что даже его душа оторвалась от земли и теперь смотрела на его измученное, израненное тело, пытаясь выдавить слезы. Слез не было, он перестал плакать еще давно, в них не было толка - их никто не видел, никто их не мог утереть, они больно щипали, разъедая солью раны, так к чему же они? Ёнджун попытался сделать глубокий вдох и закашлялся так сильно, что готов был выплюнуть внутренности. Он неуклюже повернулся на бок, сплевывая сгусток крови, тут же смываемой усиливающимся дождем. Куда ушли люди, что преследовали его? Разве по вероятному приказу его не должны были убить? Или его самодовольный дядя, который его воспитывал и растил, рассчитывал на то, что нерадивый племянничек приползет к нему обратно? Да пошел он к черту, ублюдок. Он ему всю жизнь испортил, растоптал, как те свои самокрутки, которые заставлял Ёнджуна передавать в школе подросткам и старшеклассникам, а он отказывался быть распространителем тяжелых наркотиков, с которых невозможно было слезть. Ёнджун сам чувствовал себя словно в пучине зависимости, стягивающей его липкими тугими веревками, и все не мог избавиться от затянувшегося многолетнего соседства с наркобароном, который уволок его в свою паутину, грозясь растерзать и оторвать голову. Голова Ёнджуна, конечно, пока была на месте, но какой от нее прок, когда она держится на слабом теле, на котором нет живого места. Ёнджун упирается ладонями в землю и принимает сидячее положение. Его чуть не выворачивает наизнанку, да только в желудке пусто, и его мутит сильнее, до дрожи во всем теле, и вспыхивающие пятна перед глазами застилают взор и дезориентируют. Он опять кашляет до хрипоты, уткнувшись лицом в сгиб локтя, жмурясь с силой. Вот и настиг его бесславный конец в какой-то богом забытой подворотне. И, в принципе, Ёнджун уже смирился, что его остывшее тело найдут через сутки-двое, потому что других вариантов развития событий он просто не видел. Он опирается о кирпичную стену, вытянув ноги, затылком и спиной ощущая шершавую поверхность, устало прикрывая глаза. Наверное, лучше бы его пристрелили на месте, разнесли череп стальной пулей в упор. Ёнджун почти перестал чувствовать капли дождя, прикладывающие свою силу к его беспощадному избиению, словно ему было мало синяков и ран, старых и новых. Ему показалось, что земля куда-то исчезает, и он парит где-то в темноте, или падает, бесконечно долго, позволяя непроглядному мраку окутывать его теплыми руками. Разум его отключается, не оставляя после себя ничего - ни чувств, ни звуков, ни ощущений. И уже не знает о том, как на него натыкается парень, бросивший в ужасе зонт на покрытый большими лужами асфальт. Он дрожащими руками неумело щупает пульс на холодном запястье, стараясь не поддаваться панике и действовать так, как обычно рассказывают на занятиях по медицине. Под тонкой кожей он не различает ничего, похожего даже на слабое сердцебиение, и это приводит его к очередному ужасу. Он тянет руки к шее, нащупывает под влажными пальцами пульсирующую вену и едва заметно выдыхает с облегчением. Парень вытаскивает телефон, уставившись на темный экран, стремительно покрывающийся каплями, а затем качает головой, словно сам с собой приходит к определенным решениям, после подхватывает Ёнджуна на руки, позабыв про собственный зонт, так и оставшийся лежать в стороне. Ёнджуну кажется, что его переехал грузовик, или танк, или его придавило огромным валуном, горой Пэктусан в конце концов. Руки и ноги вяло его слушаются, и сначала он думает, что связан, а потому подрывается так резко, что вмиг жалеет об этом. Уже падая обратно, он осознает, что накрыт пуховым одеялом, а со лба у него соскользнуло уже потеплевшее влажное полотенце. Голова утопает в большой мягкой подушке, которая пахнет стерильной свежестью. Ёнджун пытается ухватить разбегающиеся мысли, собрать себя по кускам, но веки вновь наливаются свинцом, заставляя закрыть их и провалиться в очередную тьму. Он видит мать, играющую на пианино, и отца, стоящего рядом. Он не решается их окликнуть, боится отвлечь от столь редкой идиллии, а потому стоит поодаль, молчаливо наблюдая. Нос выхватывает странный запах, и Ёнджун оборачивается, а когда снова возвращает взгляд, то видит лишь объятый огнем дом, стены которого кричат и стонут в пламени, обрушаясь с грохотом. А может это он кричит, взывая к своим родителям, оставшимся там, под обломками? Ёнджун жмурится и открывает глаза, уставившись немигающим взглядом в белый потолок. Наверное он ждал, что и его охватит пламя, и он упадет на его голову. Но все было обычно. Где-то слева тикали часы, шум улицы был едва различим за закрытыми окнами и задернутыми шторами. Ёнджун неуверенно сел, заметив забинтованные неаккуратно по самый локоть руки. Он коснулся лица, нащупав несколько пластырей, и нахмурил брови. Кто мог это сделать? Люди дяди? Враги дяди? Кому в этом мире нужен живой Ёнджун? Ёнджун свесил ноги в свободных пижамных штанах с кровати, неуверенно встал, борясь с головокружением, и, пошатываясь, пошел к двери. Он ожидал, что она будет закрыта, или что за ней будет парочка головорезов, но нет, она лишь выходила в коридор, где по правую сторону виднелся выход из квартиры, а куда-то влево уходили еще комнаты, в одной из которых он расслышал слабое журчание воды. Он без задней мысли воровато подбегает к двери, щелкнув замком. — Ёнджун? — его окликают, и он замирает, медленно поворачивая голову в сторону говорящего. К его огромному удивлению, в другом конце коридора стоит Субин - знакомый, которым Ёнджун обзавелся в те немногие дни, когда пытался вести жизнь обыкновенного студента. Ну да, наивный. Он смотрит на него, как дикий зверек, и прокручивает в голове дальнейшее развитие событий. — Тебе нужно принять лекарство, — так легко и по-обыкновенному бросает парень, скрываясь на кухне. Ёнджун стоит в растерянности, а затем идет следом, пытаясь уловить связующие нити. Вопросы вспыхивают со скоростью света, и голова от них начинает болезненно гудеть. Ёнджун трет виски, и с огромным усердием присаживается на стул. У него ноет все, и по телу разливается жар, превращающий его в тающую массу. Он упирается локтями в стол, опустив отяжелевшую голову на руки, тяжело вздыхая. Субин почти бесшумно перемещался по кухне, готовя кашу, наливая в стакан воду и шурша пачками таблеток. Он не задавал вопросов, и это казалось Ёнджуну еще более странным, но он не хотел влезать в долгий разговор, потому что думал, что еще немного, и он снова отключится. Что-то он совсем расслабился, обычно он мог уже на следующий день притворяться, что с ним все в порядке, и на нем все срастается как на дворняжке. Горячий пар от каши скользит по коже, когда Субин ставит перед Ёнджуном тарелку и все необходимое для приема лекарств. Ёнджун с трудом отрывает голову от рук, тянется к ложке, понимая, что неуклюжие, обмотанные бинтами пальцы, не могут ее нормально взять. Его начинает потряхивать, и это то ли от до конца не отпустившего жара, то ли от отчаянной злости, заклокотавшей где-то в груди, то ли от вселенской усталости, внезапно стиснувшей плечи. Он сжимает кулак, вздрагивая, когда Субин присаживается рядом, взяв ложку и захватывая ею кашу. — Я не буду, — хрипит Ёнджун, молчавший долгое время, и под его угрюмым взглядом Субин подвигает к нему ближе несколько цветных капсул и стакан воды. — Желудок посадишь, — зачем-то напоминает Субин, хотя Ёнджун не уверен, осталось ли от его органов что-то кроме кровавого месива. Он скатывает на ладонь лекарства и закидывает их в рот, глотая и даже не морщась, запивая водой. Субин поднимается, чтобы убрать посуду, а Ёнджун по стеночке идет до комнаты, не обратив внимание на парня, следующего за ним по пятам, готового подхватить в любой момент. Но он же привыкший, бывалый, а потому успешно падает все в такие же теплые объятия постели. Ёнджун просыпается уже ночью, от ужасного голода, который занимает каждую клеточку. Вслушиваясь в тишину, он понимает, что Субин наверняка спит, и будить его он ни за что не будет. Но и сам дотянуть до утра он уже не может, ворочаясь с боку на бок, сон не желает приходить к оголодавшему организму. Ёнджун смотрит в потолок, гадая, сколько времени пробыл в забытье, но мыслительные процессы даются так же тяжело, и парень принимается размышлять о том, стоит ли ему выбраться на кухню. Рассудив спустя пару минут, что он вынужден воспользоваться гостеприимством Субина, он проникает на кухню, обшаривая холодильник и полки. В чужом пространстве тяжело ориентироваться, и ничего легкого и съестного не попадается на глаза. Он тянется до упаковки с хлопьями, желая хотя бы так перекусить, когда сзади возникает большая тень. Ёнджун тут же разворачивается, толкая того, кто был на расстоянии меньше вытянутой руки. Субин отшатывается от неожиданности, врезаясь в стол, захлопав большими глазами. К Ёнджуну нельзя подходить со спины. К нему вообще лучше не приближаться без предупреждения. Он научен горьким опытом, оставившим множество шрамов на его теле и сознании. Ёнджун сам делает шаг назад, уставившись на парня как в первый раз, в темноте его глаза блестели хаотично, а сердце забилось как в припадке. — Прости. Помочь? — Субин первый примирительно вскидывает руки, — Что хочешь съесть? Ёнджун следит за парнем взглядом, и у него в животе предательски урчит из-за всех этих мыслей о еде. — Что-нибудь посытнее, — нехотя признает он, а Субин кивает, засуетившись. У Ёнджуна язык чешется задать ему тысячу и один вопрос, но что-то не дает ему это сделать. Он же не боится услышать ответы? Что за глупость. Его начинает злить, что и Субин ничего не спрашивает, хотя наверняка сгорает от любопытства. Ему же любопытно? — Сколько я был без сознания? — Ёнджуну нужно определиться хотя бы с временным промежутком. — 3 дня, — Субин что-то ловко нарезает, забрасывая в кастрюлю, — У тебя жар не спадал, лихорадочный бред был. Я обработал твои раны, боясь заражения, менял бинты. — Зачем, Субин? — без разрешения срывается вопрос с губ Ёнджуна. Зачем он пытался его спасти? Зачем заботился? А если бы Ёнджун умер, как бы он все объяснил? Почему он вообще не сдал его в больницу? Да, там его быстро бы нашли приспешники дяди, возможно вкололи незаметно что-то умертвляющее, и избавились от проблемы. Ёнджун избавился бы от проблем. А теперь вот сидел на кухне среди ночи, до чертиков хотел есть, и ему эту несчастную еду готовил обычный парень, у которого он знал лишь имя. Субин молчал, словно обдумывая собственный поступок. Это "зачем" ставило в тупик получше всех философских вопросах о законах вселенной. — Зачем? — переспрашивает Субин, словно так найдет ответ, ведет плечами, помешивая звонко что-то в небольшой кастрюле, — Потому что так велело сердце. Отличный абстрактный ответ, не требующий конкретики. Ну может у него доброе сердце. Может он подвержен роли спасителя и добродетеля. Может он вторая мать Тереза в конце концов. Ёнджун прищуривается, оставшись неудовлетворенным подобным ответом. — И что, ты каждого калеку тащишь в дом? Какой я по счету? — фыркает Ёнджун, прожигая взглядом затылок парня. — Первый, — честно отвечает Субин. — Что, даже котиков и собачек с улицы не приносил? — язвит Ёнджун. — Ты их где-то видишь? Куда я их деваю по-твоему? — ворчит Субин, загремев посудой. — В хорошие руки сдаешь, уж не знаю, — не хотел бы Ёнджун, чтобы Субин потом привел в дом людей его дяди, сказав что-то вроде "вот он, забирайте, я его выходил, теперь можете делать что хотите". — У тебя все еще бред от жара, — Субин ставит на стол тарелку с похлебкой, рис и закуски. Ёнджун долго возится с ложкой, но в этот раз Субин не пытается ему помочь и накормить, как немощного ребенка. Все же, его руки не в гипсе по самые кончики пальцев, просто надо их плотнее сжимать, что и делает старательно Ёнджун. Субин наливает себе чай, неспешно пьет, поглядывая на парня, который ест так, словно голодал с неделю, а то и больше. Они молча уходят с кухни одновременно, и пускай Субин давно допил свой чай, он ждал своего угрюмого гостя. Ранним утром, а может и не ранним вовсе, Ёнджун обнаруживает, что остался в квартире один. Субин куда-то ушел, вероятно на занятия в университет, спокойно оставив малознакомого парня в своем жилище. Уровень чужого доверия поражал, но Ёнджун не стал долго изучать комнаты и бродить по ним. Как только наткнулся на свои вещи на сушилке, тут же переоделся и выскочил на улицу. Озираясь по сторонам, пытаясь сориентироваться, он вышел к спортивной площадке напротив дома. Район был малознакомый, и он даже не знал, куда ему идти. Возможно раньше он побежал бы куда глаза глядят, но не сейчас, когда он достаточно набегался, в большинстве случаев просто бестолку, снова и снова попадая в дядины лапы. Замерев на площадке, он не сразу заметил приближающегося к нему человека в черном костюме, а когда все же ощутил его поблизости - уже не смог удрать. Тяжелая рука упала на плечо, сдавив с такой силой, что могла сломать, даже раздробить все возможные кости. Ёнджун попытался отпрянуть, но куда уж ему, ослабевшему, тягаться с крепким человеком выше его на голову и шире раза в два. Он поднял на мужчину взгляд, застыв в пугающем ожидании. Парень не дышал даже, напрягаясь каждой клеточкой тела. — Передай своему другу, — говорит мужчина, протягивая черный зонт, — Кажется, он обронил его. Какая неосторожность. Пусть впредь будет внимательнее. У Ёнджуна все внутри леденеет от этого голоса, в котором каждое слово и предложение звучит как угроза. Они нашли его. Вот так запросто, словно на нем были датчики, хотя он не раз проверял все свои немногие вещи. Ему даже телефон пришлось разбить и выкинуть, и с тех пор он не держал никакой техники при себе. И теперь почти прямым текстом заявили, что Субину так же может грозить опасность. Все из-за Ёнджуна. Он взял зонт, стараясь не выказать дрожь рук. Человек довольно хмыкнул и ушел, бросив через плечо: — Береги себя, Чхве Ёнджун. Господин Чон желает видеть тебя в полном здравии. Ага, на коленях, в качестве верного пса, который будет выполнять немыслимые приказы. Ёнджун плюет под ноги и идет к мусорному баку, куда бросает зонт, а затем идет обратно в квартиру Субина, только сейчас отметив, что он не запер дверь, давая парню возможность перемещений. Наверное, Ёнджун привык быть птичкой в клетке, а потому подобные вещи вызывали у него искреннее удивление. Он зашел в ванную, чтобы рассмотреть последствия последних побоев. Все это время он упорно делал вид, что бинтов на его теле не существует, или они уже впитались под кожу. Но нет, они были на месте. И их нужно было снять и сменить, потому что они растрепались и размотались. Субин не был опытным медиком, а потому явно накладывал их по интуиции или каким-то схемам из интернета. Ёнджун морщится, пока бинты падают ему под ноги, прикусывает кончик языка, пока старательно отклеивает пластыри, разматывает повязки на руках. А затем смотрит на свое отражение. Осунувшееся лицо, тусклые глаза, и почти вымывшийся зеленый цвет волос, которые сейчас выглядели еще более потрепанными и неухоженными. Ёнджун не мог долго на это смотреть, а потому отвернулся, проходя в душ. Стоял долго под прохладной водой, опустив голову, туман прошедших дней рассеивался, но на душе легче не становилось. Он вытянул руки перед собой, сплошь испещренные шрамами, одни он оставлял себе сам, другие ему достались в качестве "подарков". Он ненавидел эти жуткие руки, прятал их под рукавами толстовок. Он принялся тереть и царапать короткими ногтями предплечья, заживающие раны вновь открылись, окрашивая воду красным. Ёнджун не чувствовал подобной боли, а потому кусал губы, продолжая царапать кожу все сильнее. Под подушечками пальцев было слишком много неровных изгибов, и каждый хотелось стереть, содрав кожу до костей, что и пытался в исступлении сделать Ёнджун. Он ненавидел жуткое тело, избегал любого взгляда на него, потому что слишком хорошо помнил абсолютно каждый след, оставленный на нем. Слишком ярко. Слишком больно. — Ёнджун? — Субин возвращается с занятий, и возвращает парня в реальность. Он встряхивает головой, выключая воду. — Я в ванной, — отзывается и выбирается из душа, понимая только сейчас, что не взял ни сменную одежду, ни новые бинты, — Ты не мог бы помочь? Субину даже не нужно пояснять, он стучит в дверь и просовывает руку, на которой держит полотенце, свободные штаны с кофтой и пачку бинтов. — С перевязкой помочь? — Нет... спасибо.., — выдавливает Ёнджун, принимая вещи, и тут же закрывая дверь. Он знал, что Субин видел его в совершенно плохом состоянии, но тогда он был без сознания и ему было плевать. Сейчас бы он сгорел со стыда. Нет, не со стыда даже. Если ему некомфортно видеть все эти раны и шрамы, то какой дискомфорт может испытывать Субин. Тем более, он мог задавать вопросы, а Ёнджун точно не хотел давать на них ответы. Предплечья щипали, огнем горели от свежих ранок, но парень наматывал бинты даже не поморщившись. Он неуклюже, как и Субин, сделал перевязку на груди, скрывая все эти неуместные узлы за широкой кофтой. Ноги, сплошь в синяках, он затолкал в штаны, и напоследок бросил взгляд в зеркало. Выглядел он все так же отвратно, но лицо то никуда не спрячешь и ничем не замотаешь. Субин возился на кухне, и Ёнджун зачем-то пошел туда к нему. Сел за стол, забравшись с ногами на стул, обняв колени. — Как себя чувствуешь? — парень расставлял продукты в холодильник и на полки. Обычный вопрос, который раскрошил тонкую душу Ёнджуна на тысячи осколков. Никто и никогда не интересовался его самочувствием, никто вообще не интересовался Ёнджуном как человеком, ребенком ли или подростком. Он жил и рос в совершенно лицемерном гнусном окружении, безжалостном к слабостям. И теперь он растерянно моргал, не находясь с ответом. — Лучше, наверное?.. — неуверенно жмет плечами, почесав нос. — Я рад, — Субин одаривает его легкой улыбкой, когда оборачивается и оценивает взглядом, — Да и выглядишь получше. — Я скоро уйду, — зачем-то говорит Ёнджун, хотя сам еще об этом не думал, да и какие варианты у него могли быть. — Я никуда не прогоняю. Оставайся сколько потребуется, — Субин серьезен, и это даже не похоже на обычную вежливую дежурную фразу. — Почему ты?.. — Ёнджун выдыхает, потирая переносицу. Объясните ему уже, что в голове у этого парня. Может это Ёнджун не понимает очевидного из-за больного искаженного восприятия мира? — Почему тебе нужна причина? Разве я не могу сделать это просто так? — Нет. Нет, не можешь, Субин. Назови еще примеры, кто так делает. Одно дело помочь другу, члену семьи, а я не отношусь ни к одной близкой категории. Лучше сразу скажи, какую выгоду ты с этого имеешь? Кто тебя об этом попросил? Это какой-то новый вид издевательств? — Ёнджун, привыкший подозревать всех и каждого, не мог отделаться от ощущения, что и здесь крылась какая-то уловка. Он начал ковырять кожу у ногтей, сжавшись и ощетинившись, стиснув зубы. Весь мир был злым. Так почему Субин оказался невероятно добрым? Субин заметил самоистязания, которым Ёнджун подвергал себя уже неосознанно. Чтобы занять его руки, он протянул ему банку газировки, предварительно щелкнув открывашкой. — Не знаю, что ты там себе напридумывал, не знаю, через что ты прошел, но просто поверь мне - я не причиню тебе боль. Ёнджун поднял взгляд на Субина, вставшего рядом. Он так легко просил поверить ему, и Ёнджуну захотелось это сделать, скрепя сердце. Он опустил ноги, сев ровно, но в этот миг почувствовал себя некомфортно, когда над ним так возвышались. Кажется, Субин заметил его замешательство, а потому придвинул к себе стул и сел, примирительно улыбнувшись. Ёнджун взял из его рук напиток, слегка кивнув. То ли в благодарность, то ли принимая на веру слова Субина. — Будь осторожен, — говорит Ёнджун вечером, когда они сидят в гостиной и смотрят фильм; ему не хочется вдаваться в подробности, но при этом он все это время хотел как-то предупредить Субина о возможных опасностях. — Ты тоже, — Субин то ли не воспринимает всерьез слова парня, то ли просто хочет быть храбрецом, — Понадобится что-то - только скажи. Ёнджун распахивает глаза, тяжело и часто дыша. Ночные кошмары были его слабостью, и вот снова вернулись на свой пост. Он с завидной частотой просыпался в холодном поту и уже не мог заснуть до утра. Вот и сейчас он долго смотрел в потолок, страшась закрыть глаза. Мрачные образы преследовали его в подсознании, мысли возвращались снова и снова к увиденному, и ни о чем другом думать было невозможно. В темноте было некомфортно, но вставать Ёнджун тоже не хотел, чтобы включить свет. Пришлось всматриваться в силуэты мебели, называть их про себя, чтобы отвлечься. Субин сказал, что Ёнджун может просить его о чем угодно, но чтобы это могло быть? Его мог спасти лишь побег в другую страну, но кто даст ему фальшивый паспорт, кучу денег и билеты в Зимбабве? Субин - обычный студент, да и Ёнджун не посмел бы даже зарекнуться. Он и так пользовался слишком многим в стенах его дома. За размышлениями пришло утро, Ёнджун слышал, как собирался Субин. Он тихо перемещался, минимально шумел посудой, боясь разбудить своего гостя. Субин заглянул в его комнату, чтобы проверить, все ли в порядке, и Ёнджун вмиг закрыл глаза, притворяясь спящим. Он думал, что Субин тут же закроет дверь, но тот прошел к его постели и замер. Поправил одеяло заботливо. Зачем, хотелось бы спросить снова, но Ёнджун молчал. Субин что-то достал из тумбочки и выставил, а затем ушел. Ёнджун не открывал глаза ровно до того момента, как захлопнулась входная дверь, а когда сделал это, то удивленно присел на постели. На тумбе стоял ночник с проекцией звездного неба и тускло освещал комнату. Глаза Ёнджуна заслезились.