rhum, clope, rancune j'ai tout combiné

Санзу тихо посапывал рядом. Его розовые волосы разметались по подушке и закрывали половину лица. У него красивое лицо, даже ромбовидные шрамы его не портили, наоборот, они словно дополняли весь образ Санзу. Манджиро невесомо касался холодными пальцами шрамов и скул, выводил причудливые узоры на шее и запястьях. Он ничего не чувствовал от этих прикосновений. В его голове крутилось всего два слова: «красивый» и «тёплый». Эти слова не несли в себе ничего, только констатировали факт. Сано касается губ Харучиё, пальцы обжигает горячие дыхание, от которого по холодной коже пробегает волна мурашек. Манджиро всегда холодно. Он отчаянно ищет тепло в горячем кофе, пуховых одеялах и свитерах, но это несравнимо с человеческим теплом. Однако и здесь возникают некие преграды. Ему было противно от прикосновений. Противно в любой форме. Во время секса его буквально выворачивало наизнанку, и это не зависело ни от внешности, ни от пола партнёра — он проверял. И вообще, стоит ли говорить о других, если ему противны даже собственные прикосновения? Манджиро всегда холодно. Он сотни раз пытался понять из-за чего и когда это началось. Но память его подводила. Он вообще мало что помнит, с тех пор, как умер… Прикосновения. Да, ему действительно противно. Но, кажется, так было не всегда. К тому же, сейчас он трогал Санзу и… ничего не чувствовал. Это же лучше, чем отвращение, верно? Безразличие. … умер. А кто? Т-т-т-т… «С сегодняшнего дня ты мой друган!» Он ничего не чувствовал. «Ты ведь свободен?» Отвращение. «Слышь… у тебя всё это время на голове была какашка!» Ему всегда холодно. Холодно… Холодно… — Майки! Майки! Его трясло. Казалось, будто бы тело поместили в морозильную камеру. Он не ощущал себя в пространстве, глотал воздух, как выброшенная на берег рыба. — Майки! Что-то тёплое коснулось предплечий. Это немного успокоило и позволило сделать нормальный вдох. Манджиро чувствовал тепло и старался как можно плотнее прижаться к объекту, что его излучал. Постепенно он начал приходить в себя. Сано распознал на себе тёплые руки, почувствовал приятный запах стирального порошка и шампуня, потом смог ухватиться пальцами за растянутую футболку и различить перед собой красивое лицо со шрамами в уголках губ. Это окончательно успокоило его, и он прикрыл глаза. «Тепло». ××× Санзу старался не двигаться. У него затекло абсолютно всё, но он готов был терпеть неудобства вечность, ради такого зрелища — Манджиро умиротворённо лежал на его груди. Харучиё только и мог, что смотреть на него, любоваться своим Богом. Манджиро был прекрасен всегда: когда спал и когда уплетал дораяки, когда меланхолично всматривался в пейзаж за окном и когда внимательно вслушивался в доклады подчинённых, когда довольно прикрывал глаза и когда с невероятной лёгкостью убивал. Манджиро был прекрасен любым. Даже когда все считали его отвратительным, Санзу поистине восхищался, грезил им. Многие не видят в Сано и капли человечности, но Харучиё видел. Он научился различать эмоции на, казалось бы, вечно отстранённом, равнодушном лице. Он ловил каждый жест, взгляд, каждое движение и слово. Он прекрасно осознавал свою одержимость, и ничего не хотел менять. Ему нравилось быть одержимым Майки. Нравилось безоговорочно подчиняться. Нравилось его любить, хоть и своеобразно, но любить. Однако этот приступ заставил Санзу насторожиться. Манджиро шептал обрывки каких-то фраз, он не слышал и не видел Санзу, словно находился не здесь, словно всё, что от него осталось - пустая оболочка. Он никогда не видел такой эмоции на лице Сано. И, признаться, это чертовски пугало его. — Хару, - голос Манджиро звучал непривычно хрипло. - Ты чего? — А? — Слишком крепко. - Он ткнул Санзу в руку. - Раздавишь. — Прости. Манджиро, высвободившись из ослабевшей хватки Санзу, уселся на бёдра голубоглазого, сонно потирая глаза. А сам Харучиё, старался не двигаться вовсе. Даже дышать стало опасно. Сано, как на зло, не торопился вставать, он внимательно смотрел на Санзу. — Ты умеешь готовить? — Н-немного, - Харучиё сглотнул. — Приготовь что-нибудь, а я приму душ.