Oh, my Mary Jane

             Уэнсдей не придумывает ничего лучше, чем занести кулак и несколько раз постучать в дверь. Она могла бы вскрыть замок и пробраться незаметно — комендантский час уже действовал и в коридоре общежития было пусто. Её бы не заметили. Она могла бы использовать окно. Её бы заметили. Комната старосты Калибан-Холла находилась во флигеле, до которого неудобно добираться с внешней стороны.              Она просто не хочет проблем. В том смысле, что... ещё больше, чем уже есть. Это совершенно несвойственно ей и признание, что она не может держать весь хаос под контролем, царапает горло сломанной костью, но она здесь, а это уже достаточная степень честности перед самой собой.              Когда реакции на её появление не следует дольше, чем способно выдержать терпение, Уэнсдей повторяет — удары теперь жёстче, громче и настойчивее. Она уже пошла на сделку со своими принципами, придя сюда. Поражение от запертой двери будет слишком глупым и нервирующим.              Она всерьёз думает пнуть дерево носком своих тимберлендов, потому что тишина в ответ возмутительна. Чем вообще можно заниматься в такое время?              Наконец-то дверь распахивается, но вместо кроткого испуганного удивления Аддамс получает сердитое:              — Чувак, я сейчас сниму шапку, если ты не прекратишь выламывать мне дверь, кто бы ты ни... Уэнсдей?              Аякс Петрополус растерянно смотрит на неё, наполовину высунувшись в проход. Он в нелепой шапочке для душа с монстроутками, синем полотенце, повязанном вокруг бёдер, и... всё.              Глаза Уэнсдей неконтролируемо раскрываются шире. Вариант, что мальчики тоже принимают душ перед сном, она не учла.              — Нам надо поговорить, — заявляет она и шагает вперёд, полагая, что её пропустят внутрь.              Горгон мог научиться держать взгляд глаза в глаза с ней, но он никогда не мог держать её удар.              — Воу-воу, погоди! — однако Аякс даже выставляет руку, останавливая её. Смущённо усмехается и бормочет, — Дай мне минуту, я переоденусь.              Он не дожидается её ответа и просто захлопывает перед носом дверь. Уэнсдей моргает, не привыкшая ни к наглости, ни к отказам, ни к наглым отказам. Если бы эта ситуация не компрометировала её тоже, она бы что есть силы открыла дверь, чтобы Петрополус предстал перед всеми голым, как любое живое существо в момент своего рождения. Но коридор уныло пуст, а ей нужны услуги горгона. Ей невыгодно портить эти отношения.              Уэнсдей успевает подумать, что он струсил и оставил её здесь стоять как последнюю дуру или наивную поклонницу. Следовало попросить Агнес сделать всю грязную работу, а не унижаться самой. Чувствительная гордость тянет развернуться и уйти прочь, но дверь всё же открывается снова.              Аякс смотрит с подозрением, но вполне приветливо. Он в широкой футболке с изображением героя Троянской войны. Это похоже на аверс монеты, и Уэнсдей узнает в нём нидерландский футбольный клуб. Она изучала их, когда анализировала на каникулах общественные беспорядки в Европе, учинённые фанатами во время матчей. Она задаётся вопросом, относится ли к ним сам горгон или он носит эту вещь только потому, что там написано его имя.              Кроме сувенирной продукции на нём пижамные штаны и цветастый бафф, верхняя пройма которого завязана узлом. Она видит, как под тонкой тканью шевелятся змеи. Аякс больше не выглядит влажным и скользким от воды. Он выглядит странно домашним, и Аддамс могло бы стать неловко, что она помешала и нарушила его планы на вечер.              Хорошо, что ей всё равно.              — Нам надо поговорить, — повторяет она.              — Ладно, — просто соглашается Аякс и прислоняется плечом к дверной раме. — Я слушаю.              Это начинает раздражать. Уэнсдей снова пробует наступление и её неотвратимость ледокола наконец-то действует соответствующе: Петрополус недоумённо отшатывается и тем самым позволяет ей войти внутрь.              Его комната оказывается приемлемой. Аддамс останавливается посередине, слушая, как закрывается дверь. Это хорошо. Лишние уши им ни к чему. Вопрос деликатный, если его можно так определить.              — Уэнсдей, что случилось? — Петрополус теперь заметно нервничает, мнётся, понятия не имея, что делать с ней в своей комнате и при каких обстоятельствах случившееся вообще могло... случиться. — Что-то с Энид?              — Энид в порядке, — Аддамс сжимает челюсти сильнее. Подруга не может быть не в порядке, не после того как они поменялись телами и изменили ход судьбы, избавившись от угрозы смерти. Энид спала щенячьим сном с тем спокойствием, которому позавидовали бы даже камни, и не слышала, как Уэнсдей ушла. — Дело не в ней.              Аякс моргает и непонимающе хмурится:              — Тогда что произошло?              Уэнсдей берёт дыхание, решаясь. Резко и быстро, не как снять швы, а как сорвать пластырь:              — Я хочу курить.              Тишина в ответ кажется оглушительной. Уэнсдей позволяет Петрополусу осознать и переварить услышанное в полной мере. Она пока осматривается, отмечая широкую кованую кровать, тумбу из потёртого красного дерева и шкаф из него же.              Ещё есть ширма для переодевания, на которую накинуто влажное полотенце. И приоткрытая дверь, ведущая в ванную. Оттуда до сих пор тянет влажным паром.              Аддамс сглатывает, отгоняя беспокойные мысли.              Аякс прочищает горло и наконец-то подаёт голос:              — У Кента должны быть сигареты...              — Не сигареты, — она перебивает его, едва дав договорить. Смотрит внимательно, изучающе, с той наблюдательностью, как если бы перед ней была препарируемая лягушка.              Аякс становится серьёзнее, перестав играть в святую наивность. Топчется на месте, охраняя порог не то от других незваных гостей, не то от неё самой. Вздыхает и отводит глаза, выдавая себя с потрохами:              — Я завязал.              Такая очевидная ложь. Ему должно быть стыдно. Уэнсдей шагает к нему, смотря исподлобья. Он не смотрит в ответ, но она знает, что он всё замечает. Она приподнимает бровь в ожидании.              Аякс сдаётся, поднимая раскрытые ладони:              — Ладно.              Резко опускает их, хлопая себя по бёдрам, и проходит мимо. Садится на корточки перед прикроватной тумбочкой и поддевает панель, которая должна закрывать пространство между нижним ящиком и полом. Он отодвигает доску, откладывает в сторону и тянется за чем-то в открывшейся нише.              Уэнсдей с интересом наблюдает за ним, тоже подходя ближе.              Аякс за потрескавшуюся ручку тащит по полу детский ланчбокс. Красный пластик наполовину выцвел, а металлическая крышка погнута от частого использования. На ней угадывается рисунок мультипликационных персонажей: какой-то герой вестерна в ковбойской шляпе, напоминающий тряпичную куклу, и воин в совершенно нереалистичных космических доспехах. Глупость какая-то.              Хочется возмутиться.              Рассвирепеть.              Аддамс пришла сюда, чтобы получить немного ощущения тишины и покоя вместо постоянной спешки последних дней. Коснуться чувства невесомости и лёгкости мыслей вместо необходимости ценой жизни балансировать между беспорядками, которые нужно убрать, и катастрофами, которые нужно предотвратить.              Она не собирается узнавать, какой заплесневелый завтрак находится в металлическом ящике у горгона.              Она даже открывает рот, чтобы отчитать его за напрасно потраченное время, но Аякс поднимается и кладёт ланчбокс на кровать. Он машет ей рукой, подзывая. И, как только Аддамс подходит ближе, с невозмутимым видом откидывает крышку.              Внутри нет ни плесени, ни завтрака.              Там ровными рядами лежат пару десятков самокруток, маркированных разными цветами и скреплённые по каким-то определённым категориям, пара одноразовых зажигалок, спички, вскрытый рулон папиросной бумаги и роллер. На обратную сторону крышки приклеен пожелтевший листок с неразборчивым списком и нарисованной от руки таблицей. У Аякса ужасный почерк.              Уэнсдей удивлена. И заинтригована.              — Мне нужно то, что будет самым сильным, — решительно говорит она и наугад тянется к джойнту, отмеченным чёрным. Она полагает, что чем темнее, тем крепче.              — Стой-стой-стой! — Петрополус тараторит и останавливает её, почти схватив за руку. Его пальцы скользят по её запястью и тыльной стороне ладони, мягко отталкивая, — Это твой первый раз?              Уэнсдей хмурится и всё равно строптиво отдёргивает руку, демонстрируя нежелание тактильного контакта:              — Какое это имеет значение?              — Начинать всегда лучше с малого, — терпеливо объясняет горгон, смотря на неё сверху вниз. Его слова могли бы быть насмешливыми, но тон по-прежнему какой-то незнакомо... добрый, — Не стоит пытаться откусить кусок, который ты не в силах проглотить.              Не позволяя себе задумываться об этом дольше мимолётной быстрой мысли, Аддамс упрямо повторяет:              — Я курила с отцом кубинские сигары, когда мне едва исполнилось шесть.              — Это не то же самое.              Аякс фыркает. Садится на край кровати, забирает ланчбокс на колени и похлопывает раскрытой ладонью рядом с собой, приглашая. Уэнсдей непонимающе смотрит на него, но опускается на расстоянии в три свои ладони и сводит плотно бёдра. В её позе достаточно напряжения, чтобы в любой момент вскочить на ноги и уйти прочь.              Матрас пружинит под ней, а потом она чувствует, как слегка утопает в его мягкости. Странное ощущение. Она привыкла к своим жёстким и колючим простыням. Это не отвратительно. Она может выдержать.              — Смотри, — предлагает Петрополус, указывая на ряды самокруток, — у меня здесь в основном индика, но есть и гибриды с сативой, просто... это я просто говорю, да. Так, хм. Могу предложить тебе северное сияние — подойдёт, чтобы уменьшить тревогу, такая мягкая и предсказуемая классика, знаешь. Или, может быть, что-нибудь из кушей... о, или, или фиолетку, если хочешь. Немного ещё осталось. Но она крепкая. Если это твой первый раз, можешь очень сильно залипнуть. Я в любом случае буду страховать тебя, но всё же... Я имею в виду, вдруг тебе будет некомфортно или типа того. А ещё тебе нужна будет высокоуглеводная еда и побольше воды. И в идеале — увлажняющие капли.              С трудом получается удержать порыв закатить глаза. Уэнсдей не считает необходимым слушать псевдообразовательную болтовню о видах каннабиса и реакциях организма на него. Надо было забрать горсть цветков львиного хвоста для сонного чая из оранжереи матери — она наверняка привезла с собой своих любимцев в глиняных горшках. Это было бы действеннее и быстрее.              — Аякс.              Он тут же отзывается вопросительным мычанием, отвлекаясь от рядов джойнтов в ланчбоксе и смотря на неё:              — М?              — Ужми свой монолог до смысла и действия. Я пришла сюда не за обучением, а за решением. Просто дай мне тот сорт, где наиболее сбалансированное содержание тетрагидроканнабинола и каннабидиола. На этом всё.              Петрополус вздыхает и выбирает джойнт с оранжевой маркировкой. Уэнсдей надеется, что это один из самых крепких, что он великодушно может ей предложить без применения угроз и физических насильственных действий. У неё сейчас парадоксально нет сил ни на что из этого.              Она выхватывает из его пальцев едва протянутую самокрутку и собирается встать с кровати. Ей не дают этого сделать — опускают тёплую ладонь на плечо и надавливают, заставляя остаться на месте.              Аякс кажется искренним в своём непонимании:              — Куда ты собралась?              — К себе.              — Нет.              Аддамс хочет вывернуть ему запястье за несанкционированный тактильный контакт и безосновательную попытку контроля. Она даже открывает рот для последнего предупреждения, но её перебивают непривычно серьёзным:              — Я не собираюсь подставляться, если ты попадёшься на глаза кому-то из учителей или — хуже того — Дорту. Или если с тобой что-то случится. Как я и сказал, я буду страховать тебя. Если ты беспокоишься о своей реакции на травку в моём присутствии, то можешь не. Я видел, на что способны Кент и Дивина. Сомневаюсь, что что-то может шокировать меня больше этого.              Он раздражающе болтлив. Уэнсдей моргает, но всё же остаётся сидеть на чужой кровати и немного ёрзает, устраиваясь удобнее. Ладно. Она может это принять. И уйти сразу же, как только стихнет гул в голове.              — Хорошо, — нетерпеливо соглашается, стискивая свободную ладонь в кулак.              Горгон кивает ей, выдыхая с облегчением. И вдруг забирает джойнт, зажимает его между губами, небрежно чиркая зажигалкой и поджигая. Делает пару затяжек, выпуская густо пахнущий чем-то землистым дым.              Раскурив, он протягивает ей. Аддамс отклоняется в сторону и хмурится, не скрывая свою брезгливость:              — Я не буду брать это в рот после тебя.              Аякс на такое заявление лишь пожимает плечами. Змеи под баффом на его голове начинают шевелиться активнее.              — Придётся. Это единственный способ понять, качественный ли джойнт.              Она задумывается, не врёт ли он ей, преследуя какие-то свои цели. Не спешит соглашаться на предложение, хотя от предвкушения долгожданной тишины мыслей рот наполняется слюной.              — Ты не уверен в качестве своего товара? Это не делает тебе чести, знаешь ли.              — Я уверен, — Петрополус беззлобно фыркает, — просто хочется дать тебе всё только самое лучшее.              Уэнсдей смотрит на него в упор, сбитая с толку подобным заявлением. Горгон, осознав сказанное, смущается и нервно пожимает плечом, свободной рукой сдвигая головной убор выше на лоб:              — Я имею в виду... из соображений собственной безопасности? Если я дам тебе некачественную травку, то ты, наверное, убьёшь меня или сделаешь ещё очень много ужасных вещей. Типа того.              Ей кажется, что он краснеет под её пристальным вниманием. Это не отвратительно. Это приятно — чувствовать свою власть и влияние на кого-то.              — Ты прав.              Она не вкладывает в это попытку поддержать шутку, но горгон улыбается ей, хмыкая. Аддамс забирает самокрутку и делает первую затяжку, в том числе и чтобы скрыться от этого разговора и колющей неловкости. Это не то чтобы волнует, но лишний раздражитель ей ни к чему.              Уэнсдей чувствует, как ротовую и носовую полости заполняет едкий, цитрусово-пряный вкус. Когда она выдыхает, он сменяется на то, как если бы она вцепилась зубами в очищенный от коры сосновый ствол и слизала текущую по нему смолу. Она не собирается зашкаливаться. Она делает именно это.              — Тише-тише, — Аякс успокаивающе похлопывает её между лопаток, как будто она подавилась особенно твёрдой едой, вставшей ей поперёк горла. — Не всё сразу, Аддамс.              Она строптиво ведёт плечами, сбрасывая его руку. Ей не нужны утешения и поддержка в таком элементарном процессе, как вдыхать и выдыхать.              Но Петрополус всё равно принимается объяснять:              — Смотри, обычно затяжка длится от двух до пяти секунд. Затем задержи дым в лёгких, м-мм, ну, где-то до десяти секунд. И выдыхай, но медленно.              — Я знаю, как это происходит, — Уэнсдей огрызается, раздражённая чужой заботой и собственной неудачей. — Я же сказала, я курила с отцом сигары.              — Хорошо-хорошо, — горгон поднимает раскрытые ладони в знак капитуляции и наконец-то перестаёт давать свои ценные советы, — чувствуй себя свободно.              Он оставляет ланчбокс между ними и откидывается на локти поперёк кровати, полуложась. Продолжает наблюдать. Уэнсдей думает, что надо было настоять на побеге и разобраться со всем самой. Она делает ещё одну затяжку, невольно следуя тому, что ей рассказали.              Дым горячий, он обжигает и раздражает горло. Но, по крайней мере, в этот раз не вызывает кашель. На вкус всё такой же странный и терпкий, смолистый. Аддамс выдерживает это, как настоящий чемпион.              Она не замечает эффекта и поэтому думает о внутреннем процессе, пока снова затягивается, чтобы ускорить влияние хотя бы в мыслях. Представляет, как тетрагидроканнабинол всасывается через лёгкие в кровь, достигает мозга; как её мышцы расслабляются, а тело наполняется теплом — совсем как тогда, когда она оказалась в теле Энид, и вервольфский жар чуть не задушил её.              Глупо. Так глупо.              Она позволила стольким вещам случиться, не предотвратив их. Подвергла стольких людей опасности, включая себя. Хорошо, что в течение следующих пятнадцати минут это перестанет иметь значение хотя бы ненадолго.              Уэнсдей сосредотачивается на методичном прикладывании губ к тлеющему джойнту. Фиксирует изменения, замечая, как учащается пульс, как увеличивается сухость в горле и в глазах. Она всё ещё старается не моргать слишком часто. Конечности тяжелеют и их начинает покалывать, как если бы её мышцы затекли и вдруг получили долгожданный приток крови.              Мысли у неё гудят всё глуше и глуше, становится сложнее концентрироваться — Уэнсдей чувствует, как расслабляется позвоночник, как чуть ссутуливаются плечи, и вся она будто бы садится глубже в матрас под собой.              Она продолжает, и на какой-то затяжке, со счёта которых она уже сбилась, всё наконец-то перестаёт быть таким отвратительным. Всё, начиная от вкуса завёрнутого в специальную бумагу каннабиса, продолжая собственной головой и заканчивая стенами комнаты.              Уэнсдей позорно вздрагивает от прикосновения к своим пальцам. Петрополус — начинающий плыть по краям от расфокуса — забирает у неё почти догоревшую самокрутку и тушит её о свободное место на задней стороне крышки жестяного ланчбокса.              Вопрос привлекает внимания больше, чем она бы позволила в любой другой ситуации:              — Эй, Аддамс, ты в порядке?              Цветастый бафф на его голове режет глаза. Уэнсдей медленно кивает, но потом всё же подаёт голос:              — Дай мне ещё.