Oh, my Mary Jane

             Она тянет руку, но Аякс перехватывает, чуть сжимает её пальцы и возвращает обратно на острую коленку. Хмурится, заглядывает ей в лицо и спрашивает:              — Ты уверена? При слишком большой дозе у тебя могут начаться тревога и паранойя.              Аддамс думает, что они у неё и так есть, без передоза каннабисом. Она чувствует себя, будто едва коснулась белёсого тумана желанного забытья — погладила его вскользь, а потом тяжёлая и отвратительная реальность дёрнула и потащила её назад, не дав сделать и полшага туда, где ей хотелось сейчас быть больше всего. Как будто её до сих пор дразнят — трясут связкой звенящих ключей перед носом, издевательски желая посмотреть на реакцию.              Она моргает, сухо сглатывает и говорит так уверенно, как может:              — Да. Просто нужно... ещё немного.              Горгон вздыхает и достаёт джойнт, отмеченный тёмно-бордовым. Уэнсдей надеется, что на её лице не слишком сильно отражается предвосхищение скорой эйфории.              — Я называю его «Троянский конь», — зачем-то уточняет он, чиркая зажигалкой.              Аддамс думает проигнорировать это, но любопытство тянет за язык:              — Почему?              Аякс приосанивается, довольный её интересом. И заговорщицки начинает объяснять:              — Потому что никогда не знаешь, как он подействует и какая у тебя будет реакция. Мой любимый.              Уэнсдей согласно кивает. Может быть, ей следовало настоять на том, чтобы не пробовать подобные «сюрпризы», но один уже выкуренный косяк толкает её не только к долгожданной расслабленности, но и к подобного рода авантюрам.              Она почти терпеливо и почти благосклонно наблюдает за тем, как Аякс раскуривает, сосредоточенно хмурясь и немного скашивая глаза. Делает вид, что ей неинтересно, куда он              убирает свой чемоданчик первой психотропной помощи (он закрывает крышку, наклоняется и оставляет ланчбокс под кроватью, как вещь, в которой больше нет нужды). Но хмурится, когда горгон не спешит отдавать ей джойнт, цокая языком:              — Не так быстро. Этот для меня. Тебе дам только пару затяжек. Не хочу знать, на что способна Уэнсдей Аддамс вне контроля и сдержанности.              — Ты никогда этого не узнаешь.              Это звучит мягче, чем ей хотелось бы. И как будто даже по-детски. Уэнсдей моргает, понимая, что привычный угрожающий тон ей больше недоступен. Это странно. Но на данный момент приемлемо.              Она наблюдает, как Аякс первый раз затягивается по-настоящему — прикрывает глаза, откровенно смакует и выдыхает плотный дым, который теперь отдаёт чем-то сладковатым и ягодным. Машинально забирает протянутый джойнт, повторяет его действия, разве что глаза не закрывает — так и таращится на горгона, чувствуя головокружение и контакт своей одежды и своей кожи.              Ткань на теле ощущается более явно. Уэнсдей хочет сформулировать мысль и сказать об этом, но слова ускользают, оставляя только какие-то неясные фрагменты. Ей это нравится.              Она снова передаёт джойнт Петрополусу и на мгновение замирает от прикосновения к его пальцам. Слышит своё и его дыхание, а ещё, возможно, их сердцебиения. Она выдумывает, наверное. Разум кажется шире, а задетое множественными поражениями эго будто размывается. Её накрывает каким-то чувством единства если не с этим миром, то с этой кроватью с дурацким слишком мягким матрасом и этой комнатой — уж точно.              У Аякса Петрополуса в этом замедленном течении времени неожиданно оказываются очень выразительные черты лица. Он снова ложится поперёк, выпускает дым сначала кольцами изо рта, а потом — остатки — через нос двумя струями. Как будто взбешённый и взмыленный бык на корриде. Уэнсдей не знает, почему её так веселит эта мысль.              Чтобы забрать самокрутку, ей приходится тянуться, потому что горгон отказывается подниматься и просто лениво машет в её сторону, едва двигая запястьем. Приходится опереться на локоть и почти лечь на бок. Мир при этом качается и смазывается, смена вертикали в горизонталь ощущается как прыжок с силой раскрученной карусели, только наизнанку вывернуться не хочется. И ко всему этому ей ещё и не дают затянуться как следует, чтобы лёгкие раздулись и ощутились сильнее обычного. За запястье отводят руку, вырывая косяк изо рта.              В отместку за это Аддамс выдыхает Аяксу дым прямо в лицо. Тянет уголки губ в мстительной полуулыбке, когда теперь уже он закашливается от неожиданности. Правда, потом он расходится на короткий искренний смех, и она не знает, что делать с такой его реакцией.              Выбирает перевернуться на спину, уставившись в потолок. Передаёт истлевший больше чем наполовину джойнт не глядя.              — Эй, Аддамс, — она слышит голос горгона, но не поворачивает голову и никак не реагирует, — зачем тебе это?              Сначала она снова думает никак не отвечать на этот вопрос. Это дело, которое не касается старосты Калибан-Холла. Но он был добр, учтив, внимателен и вежлив к её желаниям. Немного искренности без погружения в детали кажется вполне приемлемой ценой за это.              — Острая личная необходимость сместить вектор внимания на стремление к кратковременному эскапизму ради сохранения непогрешимости рассудка в долгосрочной перспективе.              Аякс снова смеётся. Потирает переносицу, зажмуренные глаза, а потом убирает согнутую руку под голову, из-за чего потревоженные змеи начинают недовольно шипеть и шевелиться. Уэнсдей всё это видит, потому что её накрывает негодованием от звука веселья и любопытство пересиливает желание казаться отчуждённой и независимой.              — Могла бы просто сказать, что хочешь расслабиться, — Петрополус смотрит на неё в ответ, всё ещё улыбаясь, и делает новую затяжку.              У неё не получается на него злиться, и она сама не понимает причину этого. Но не желая чувствовать себя бессильной, выбирает сыграть грязно и припечатывает:              — Энид могла бы просто сказать, что хочет с тобой расстаться.              После этих слов резко наступает тишина, как будто все звуки были отрезаны от них самым острым в мире лезвием.              Она знает, что это открытая рана, уязвимое место и больная тема, но всё равно выбирает ударить именно туда. Уэнсдей продолжает смотреть в потолок, представляя, как нелепо бы выглядел диско-шар, если бы он висел прямо по центру. Не то чтобы это имело смысл, но просто забавно.              Аддамс и чувствует, и слышит возню рядом с собой, как прогибается кровать от движений чужого тела, как сгустившееся напряжение становится плотным — плотнее виноградного привкуса второго джойнта за вечер.              Потолок перекрывается головой Аякса, и остатки дыма чуть не встают ей поперёк горла, когда она выдыхает.              Горгон нависает над ней. Его лицо оказывается в близости, которую можно было бы охарактеризовать как некомфортную, но Уэнсдей не уверена, что ей это не кажется. Вдруг глубинное зрение её подводит, и он на самом деле на расстоянии вытянутой руки.              Его голос тоже кажется более низким и вкрадчивым. Это странно.              — Ты жестокая. Тебе говорили?              Уэнсдей фыркает. Это нетипичный для неё звук. Но она не может сдержать реакцию.              — Да. Не единожды.              Петрополус ей улыбается. Закатывает глаза, как будто она не попыталась только что выкрутить ему и без того разбитое сердце. Снова цокает языком, бормоча не то в попытке поддержать эту странную беседу, не то просто для себя:              — Теперь понятно, что Ксавье нашёл в тебе...              — Кто это?              Это ложь. Она прекрасно помнит и знает, кто это, но намеренно выбирает избегать подобную тему. То, что её голова ощущается ватной, ещё не значит, что она собирается быть честной и открытой. Тем более с Аяксом.              Он посмеивается от её вопроса. Их плечи соприкасаются, и её невольно тоже начинает потряхивать. Это просто вибрация передаётся от тела к телу, а не приступ веселья от глупой шутки.              Из-за близости Аддамс всё ещё острее чувствует их дыхания и сердцебиения. И прикосновения. Поэтому когда Аякс начинает задумчиво повторять вязаный узор на её свитере, водя указательным пальцем вдоль ключицы, то это как будто воск от свечи плавится и падает на кожу, обжигая даже сквозь слои одежды. Она забирает у него самокрутку, но горгон не отвлекается, тянется к пожёванному фильтру между её пальцами и затягивается прямо так.              Если бы Уэнсдей не ощущала себя пауком или скорпионом во фруктовом желе, она бы ударила его коленом в живот. Вместо этого она замечает, как на виске из-под края баффа показывается голова сонной змеи. Заинтригованная, она свободной рукой тянется к ней.              И всё-таки глубинное зрение подводит — у неё не получается верно рассчитать расстояние, и прохладная ладонь задевает щёку Петрополуса. Он вздрагивает и смотрит в ожидании. Взгляд глаза в глаза лопается незнакомой откровенностью. Широкие зрачки к широким зрачкам, чернота к черноте, тёплые карие к беспросветному мраку.              Змея шипит и языком пробует подушечку среднего пальца, изучая. Не кусает.              Аддамс отвлекается всего на мгновение, но когда возвращает своё внимание к горгону, то обнаруживает, что он смотрит ниже. Что там может быть интересного? Её нос? Веснушки? Она обхватывает губами джойнт и делает последнюю затяжку.              Аякс издаёт невнятный прерывистый звук на вдохе — не то разочарование, не то благоговение. Забирает окурок и легкомысленно тушит об угол прикроватной тумбочки. Для этого ему приходится нависнуть над Уэнсдей ещё сильнее, почти накрывая своим телом.              Утопая в мягкости простыней и чужой близости, она упирается раскрытыми ладонями ему в грудь и чувствует, как колотится сердце. Хватка сжимается сама собой, ткань футболки собирается в кулаках, когда Петрополус начинает отстраняться. Это странное чувство.              Оно ей одновременно и нравится, и не. Уэнсдей Аддамс ещё никогда не оказывалась лежащей под мальчиком. В том смысле, что в трезвом сознании, потому что спасение от летящей ей на голову каменной горгульи закончилось точно такой же позой. Хотя трезвость сознания и сейчас стоит под большим вопросом.              — У тебя красивые губы.              Несмотря на их общее дремотное состояние, голос Аякса звучит отчётливо. Уэнсдей фокусирует своё внимание на нём, обнаруживая, что он до сих пор нависает над ней. Более того — он упирается одной рукой, перекинутой через её тело, в матрас рядом с её косой. И смотрит вниз на... Ох. Вот что привлекло его внимание.              Наверное, сливовая помада воспринимается им как яркое пятно. Поэтому он так реагирует.              Но щёки всё равно начинает печь — резко, необъяснимо, как если бы она решила натереть их раскалёнными углями. Под нижними рёбрами внутренности закручиваются в такой же плотный живой клубок, будто змеи на голове горгона.              Аддамс, задержав дыхание, не может ответить на провокацию ничем, кроме другой провокации:              — У тебя большой нос.              Аякс хихикает, находя это смешным. Всё ещё улыбается, когда подаётся ниже, совсем немного. Он по-прежнему оставляет между ними достаточно пространства. Если пространство можно считать достаточным, учитывая, что половина его тела наваливается на Уэнсдей. И он всё ещё смотрит на её губы. Очень внимательно.              Аддамс медленно выпускает дым, который всё это время хранила в лёгких, через рот. Она не успевает как следует анализировать то, что происходит дальше. Просто её пальцы сжимают чужую футболку чуть крепче, позвоночник выгибается чуть сильнее, а глаза зажмуриваются чуть плотнее, чтобы под веками начали плясать размытые монохромные пятна.              Поэтому она скорее слышит и чувствует, как Петрополус наклоняется и прижимается к её приоткрытым губам своими. Он забирает всё то, что она выдыхает. Это длится ровно столько, что она успевает поразиться и собой, и им, но не успевает предпринять какие-то действия.              Он отстраняется и выпускает дым через нос. Она видит это сквозь ресницы. Всё ещё как бык на корриде. Остатки — неровным кольцом изо рта. А потом говорит так, будто это не он только что поцеловал её:              — Это называется шотган.              У Аддамс в ответ снова нет ничего, кроме:              — Именно так я и убью тебя.              Она сама не верит своим словам. И не думает, что может быть серьёзной сейчас. Ярость, которая должна была подняться из глубин её существа, сейчас не более чем покалывание, возможно, всех нервных окончаний в теле. Она открывает глаза, моргает, облизывает губы и спрашивает:              — Это всегда так слюняво?              Ей хотелось задать этот вопрос ещё Тайлеру. По понятным причинам она до сих пор этого не сделала. И уже точно не сделает в будущем.              Аякс в который раз за вечер издаёт короткий смешок и снова наклоняется, но на этот раз чтобы задеть её нос своим. Проводит кончиком вдоль переносицы, забываясь окончательно. Уэнсдей думает о том, чтобы резко вскинуться и лбом сломать ему перегородку. Она не хочет признаваться, что её расслабленное и размякшее тело начинает приятно гудеть от такого контакта.              Поворачивает голову в сторону и позорно вздрагивает, когда дыхание горгона задевает щёку и опускается к шее. Они оба опрометчивы и безрассудны.              От ещё одной попытки поцелуя её не удерживает... ничего. Примерно ничего её не удерживает. Она текучая, размазанная и отвратительно чувствительная. Ей должно быть стыдно осознавать себя такой нуждающейся в контакте с Аяксом Петрополусом из всех людей. Ей почему-то не стыдно. Наверное, это всё выкуренный «Троянский конь».              Но, милостивые оккультные силы, горгон сам отстраняется от неё. Падает рядом, задевая, и довольно вздыхает.              Уэнсдей сначала приподнимается на локтях, а после медленно садится. Комната плывёт, но очертания предметов постепенно становятся чётче, если фокусироваться на них достаточное количество секунд. Ей хочется выжаться губкой от всего пережитого, хотя переживать в сути своей было нечего — это с трудом можно назвать поцелуем. Краденые полтора раза с Тайлером в тот вечер во Флюгере имели больше смысла. До момента, пока всё не пошло прахом и не стало чертовски сложным.              Она даже не почувствовала прикосновения чужого языка. И не успела коснуться своим. Не то чтобы ей было жаль об упущенной возможности.              — Эй, Аддамс.              Аякс зовёт её из своей блаженной горизонтали — расслабленный, растёкшийся, улыбающийся бездумно и открыто. Она разглядывает в ожидании и внутренне сжимается от короткого спазма под рёбрами при виде нечёткого следа сливовой помады на его лице.              Горгон шмыгает носом и вдруг цепляется указательным за ворот её свитера. Не тянет на себя, просто держит, пока прищуривается и бормочет:              — Ты знаешь, что у тебя четыре головы? Почему? Я хочу поцеловать их все!              Уэнсдей моргает. Такое признание ошпаривает честностью. Не в смысле о количестве её голов, а в смысле о его желании. Этот бред — это последствия всего ими выкуренного, не правда ли? Петрополус ни за что бы не сказал ей такое в самом деле. Не осмелился бы.              Мысли ворочаются с трудом, катаются как тяжёлые шары для боулинга, обитые мягким густым мехом. Отвечать приходится в тон:              — Ты глупый.              — Верно.              Аддамс на короткое мгновение думает снова лечь на кровать. Лечь на кровать и намеренно не избегать всех необдуманностей, которые могут случиться. Она сдерживает себя, представляя маршрут до общей комнаты Офелия-Холл, а оттуда — вверх по лестнице — до своей спальни.              И только сейчас отчётливо понимает, что пожирающая мозг и нервную систему тревога об изменившемся проклятии, безопасности Энид, скором светском рауте и всех прочих внешних угрозах наконец-то стихла. Её больше не беспокоит то, что было и что будет. По крайней мере, сейчас. Она надеется, что этот эффект продержится хотя бы до утра. А потом она разберётся, что ей нужно делать. Обязательно.              — Мне пора.              Уэнсдей, словно электрический разряд ударил ей в копчиковую кость, поднимается на ноги. Пошатывается, но держится так уверенно, как может. Рука Аякса соскальзывает с ворота и расслабленно падает, задевая бок и немного бедро. Остаётся лежать на том месте, где была сама Уэнсдей секунду назад.              Петрополус, видимо, уже не в силах её контролировать и «страховать», лишь широко зевает:              — Хорошо. Не забудь про еду с высоким содержанием углеводов и увлажняющие капли для глаз.              Аддамс думает сказать ему не забыть стереть её помаду с лица. Она молчит.              Фокусируется на двери и начинает идти к ней. Кажется, её походка вполне уверенная. Это не должно быть сложно. Она справится.              — Уэнсдей, — горгон зовёт её, и сначала она хочет проигнорировать. Но всё же оборачивается, заинтригованная звуком своего имени, когда уже обхватывает латунную ручку, — Если вдруг захочешь повторить... Научу тебя в следующий раз выдыхать дым кольцами.              Ей сложно понять, это обещание или предложение. И не хочется уточнять, какая будет использоваться техника при этом обучении. Аякс сидит посреди смятой постели, сонный и разморенный, и внимательно разглядывает её, длинно моргая. Такой нелепый.              Аддамс сглатывает, чувствуя сухость во рту, и неопределённо кивает. И, прежде чем выскользнуть в тёмный коридор, отрывисто произносит:              — Спасибо.              Она специально не уточняет, за что именно.