Непарадный Петербург

      После ареста Дунаевского, казалось, выдохнули все. Но больше всего меня радовало то, что теперь у Лекса появятся все шансы вернуться в театр. Глядя на свою загипсованную ногу, я непрерывно напоминал себе об этом.       Рассказ Анастасии вселил в нас огромную уверенность. Но загадочность Лекса никуда не делась: я мог услышать, как он разговаривал по телефону за закрытыми дверьми, мог просыпаться в пустой постели — Лекс продолжал где-то пропадать до обеда, а то и до ужина. Все мои попытки узнать, где был Лекс, рассыпались в прах и очень «по-лексьи». Каким бы витиеватым или прямым ни был мой вопрос, Лекс мог загадочно улыбнуться, или приложить палец к моим губам, или же заткнуть меня поцелуем, нередко переходящим во что-то большее. Вопросов же появлялось все больше и больше. И хотя я не был терпеливым человеком, отношения с Лексом заставили меня окончательно им стать.       За нашим бытом и ухаживаниями Лекса за мной я не заметил, как пролетело время. Приятный прохладный сентябрь быстро подошёл к концу, сменяясь почти промозглым октябрём. После получения травмы я так и не появился на работе, и мне пошли на уступки, разрешив работать из дома, чему я был премного благодарен. Несколько раз заходила Саня, иногда заставая дома Лекса. В их первую встречу Саня сначала не поверила своим глазам и сразу призналась мне, что ради такого парня она бы тоже сломала ногу. Я странную шутку подруги не оценил, но долго злиться на неё не мог — Саня могла брякнуть чего и похуже. В один из таких дней меня даже навестила Марго и кратко отчиталась о деле. Судя по тому, как она общалась с Саней, я мог смело предполагать, что они каким-то образом подружились.       Октябрь пролетел еще стремительнее, чем сентябрь, что я едва успел моргнуть. Близился конец месяца, а также одна из самых важных дат для меня: день рождения Лекса. Я прочесал половину поисковика, чтобы найти хороший цветочный, постарался подобрать максимально «диетический» торт (хотя как торты могут быть диетическими?) и принялся за поиски подарка. Мне кажется, что я даже к своей работе не подходил настолько ответственно, насколько дотошно я выбирал подарок Лексу. И как это обычно бывает, уже находясь на грани отчаяния от того, что такой болван как я не удосужился заранее позаботиться о подарке, мне пришла в голову гениальная идея. Я принялся обзванивать ювелирные магазины, разумеется, во время отсутствия Лекса.       Двадцать седьмого октября, за день до важного дня, мы с Лексом провели вечер и ночь вместе. Утром мне предстояло поздравить его и желательно проснуться пораньше. С этими мыслями я и проваливался в сон. Однако, как это всегда бывает, чётко спланированные события всегда идут не так, как тебе хочется. Посреди ночи я проснулся в постели и не обнаружил в ней Лекса. Паника длилась недолго: Лекс, обожавший балкон в моей квартире на Петроградке, сидел прямо на холодном полу, в тренировочных штанах и накинутой на плечи старой спортивной куртке. Он сидел неподвижно, верный своему решению не курить.       Я попытался бесшумно подняться с кровати и потянулся к стоящим рядом костылям. Двигаться бесшумно в моём положении было проблематично, но я всё же встал с постели и проверил стоявшую под кроватью коробочку с подарком, которую спрятал в кармане своих тренировочных штанов. Доставка цветов и торта должна была приехать к утру.       Передвигаться на костылях было нетрудно, но очень ограничивало меня, и я постоянно бесился, отсчитывая дни, когда я уже смогу снять этот дурацкий гипс. Я приблизился к балкону, поставил костыли впереди себя и немного пригнулся, оказываясь на порожке рядом с Лексом. Он взглянул на меня снизу-вверх и слабо улыбнулся. Поднявшись на ноги, он помог мне усесться рядом с ним.       Иногда мне казалось, что мы могли понимать друг друга без слов, а Лекс был одним из тех редких людей, с которыми молчать было так же приятно, как и разговаривать. Стрелка часов давно перевалила за полночь, а это означало, что настало двадцать восьмое октября. Молчание я всё же должен был нарушить. — Алекс, а ты бы хотел побывать дома? — Тихо спросил я, чувствуя, как он кладет мне голову на плечо, но не ловит мой взгляд. — То, что в детстве было домом, уже им не является, — сухо произнёс он, как будто повторяя давно заученную фразу.       Мне даже показалось, что это была не его мысль, настолько механически она прозвучала. Я поджал губы. — Но там же твоя мама. — Я покосился на него, проверяя реакцию: вдруг он захочет меня ударить. — Ты не хотел бы её увидеть?       Лекс пожал плечами. — Даже не знаю. Я боюсь не вернуться обратно. — Он вытянул вперед свою руку и принялся разглядывать тыльную сторону ладони. — Я знаю, что у меня тут ничего нет, и потеря работы будет равняться голодной и холодной смерти, но… Ты поймёшь меня, только если будешь на моем месте. Тут мой дом, даже если этого самого дома нет.       Он снова говорил о разности наших положений. И хотя он был прав, я не мог не обижаться на его слова. Лекс не перестал рисовать между нами некую невидимую границу, а я никак не мог её разрушить. — Я думал, что теперь мы живём вместе. — Я снова покосился на него. Лекс поднял голову с моего плеча и слегка отодвинулся от меня. — Ты можешь считать мой дом своим домом.       Он недобро сверкнул на меня своими зелёными глазами, которые в сумраке превратились почти в тёмно-синие, прямо как ночь за окнами. — А вдруг ты так же исчезнешь? — Он прищурился. — Все когда-то исчезнут. — Я прищурился ему в ответ.       Такие мысли я не любил, просто ненавидел. Фразы вроде «вечная любовь» я даже на дух не переносил, хотя всегда пытался найти себе постоянного партнёра. — Я не хочу этого. — Он тряхнул головой.       Это прозвучало довольно капризно. Я тяжело вздохнул. — Я буду с тобой столько, сколько мне положено прожить, — начал я. Лекс в этот момент снова посмотрел в мои глаза. — Я очень постоянный человек, мне уже не хочется гулять и искать приключений. Мне бы хотелось, чтобы со мной был такой человек, как ты.       Лекс тихо усмехнулся и отвернулся от меня. Я почувствовал, будто внутри меня что-то начинало разгораться. — И мне не важно, что ты сейчас скажешь, что ты плохой. Ты не плохой. У тебя очень доброе и большое сердце. Я понимаю, может, ты устал его открывать не тем людям, но я точно не тот человек, который плюнет тебе в душу. — Я совсем разгорячился и понял, что спешу. Взяв паузу, я сделал несколько вдохов, продолжая уже медленнее. — Мне уютно с тобой, будто ты всегда жил у меня, убирался, готовил еду, стирал одежду и мыл посуду, стараясь экономить бытовую химию. Это забавно, это мило и так по-домашнему.       В конце я заулыбался. Моих ушей снова коснулся его тихий хрипловатый смех. — Ты где-то репетировал это? — Он изогнул брови, не пряча от меня своей улыбки. — Почему ты стараешься все испортить? — Не выдержал я. — У тебя есть причины мне не верить?       Его постоянное недоверие меня откровенно раздражало. Я даже отвернулся от него, снова глядя на гипс, и покачал головой. — У меня никогда не было отношений, — тихо признался он мне, глядя куда-то вперед себя, — если совсем честно, то я их и не искал. Мне приятно, что ты так говоришь про меня. Я научусь жить иначе, но ты должен дать мне время.       В моей груди что-то ёкнуло. — Я дам тебе столько времени, сколько потребуется, — поспешил заверить его я, — а еще я хотел бы вручить тебе небольшой подарок, чтобы ты помнил, что есть такой болван, для которого ты самое дорогое сокровище.       Последнюю фразу я проговорил так быстро и так быстро потянулся к заднему карману своих брюк, что Лекс даже раскрыл рот от удивления. Мои руки ощутимо дрожали, и признаться, я не так представлял себе этот момент дарения подарка. Но что-то в глубине души мне подсказывало, что как раз сейчас было самое время (опять не по плану).       Лекс уставился на небольшую прямоугольную коробочку, которую я открыл для него. На бархатистой подушечке лежал серебряный браслет довольно строгого, но стильного дизайна. На лицевой стороне отчётливо виднелась гравировка: «Der Schatz eines Dummkopfs». Лекс взял браслет в руки и так и уставился на меня с раскрытым ртом. — Я не встречал никого более чокнутого, чем ты, — просипел он, когда всё же снова обрёл дар речи. — Ты действительно решил, что это твое второе имя? — Я решил выделиться, — я гордо расправил плечи, — я же болван. Не хочешь его надеть? Не нравится?       Я ощутимо нервничал, боясь своих самых страшных опасений. Однако Лекс покачал головой. — Очень нравится. — Он обхватил браслет и приложил его к запястью. Я помог ему застегнуть его. — Такого точно нет ни у кого. Завтра он будет моим талисманом.       Глаза Лекса засияли, и он посмотрел на меня так, как не смотрел никогда. Я раскрыл руки, принимая его в объятия. — Уже завтра, — прошептал я. — С днем рождения, мой Алекс.       Лекс крепко обхватил меня за шею, оставляя глубокий поцелуй на моих губах. Как же я любил, когда он целовал меня. Это просто не передать словами. Лекс прервал поцелуй и коснулся пальцами моих щек. — Твой Алекс завтра подписывает контракт с театром, — прошептал он мне в губы. — Извини, что я постоянно пропадал. Мне нужно было уладить все дела. Сейчас там настоящий хаос, но скоро все будет как раньше. Я уверен в этом. Я так давно всех не видел…       Он прошептал это так жарко и возбуждённо, что я почувствовал, как он дрожит. Лекс вернется в театр и снова будет танцевать… Это звучало как какой-то волшебный сон, как сказка со счастливым концом. Я даже ущипнул себя за руку. Лекс, глядя на мой жест, тихо рассмеялся. — Я бы хотел быть в тот момент рядом с тобой, хотел бы поддержать тебя, — проговорил ему я, оглаживая его предплечья. — Я буду ждать тебя дома и верить, что все пройдет хорошо. Прости, но на бо́льшее я сейчас неспособен.       Я грустно усмехнулся и кивнул на свой гипс, на что Лекс покачал головой. — Ты будешь рядом, — он выделил последнее «рядом», имея в виду то, о чём я подумал. — Для меня еще никто столько не делал.       А дальше… А дальше мне предстояло пойти с ним в театр.

***

      Мне кажется, я волновался ещё больше, чем Лекс, хотя это ему нужно было волноваться (а нужно ли?). Внутри меня разразилась буря: я понимал, что скоро что-то изменится, предполагал, что случится нечто важное — хорошее или плохое, я ещё не знал, но хотел верить в первое, — или же просто мир перевернётся. Но в назначенный час нашего прибытия в Михайловский театр мир не перевернулся, небеса не разверзлись, и конец света отказался наступать, уйдя в отпуск. Я схватил Лекса за руку, почти машинально, а тот только тихо засмеялся. — Я не буду очень долго, — прошептал мне Лекс, — а потом я хочу сразу домой, чтобы отпраздновать день рождения mit meinem Dummkopf, — Он взглянул на свой браслет и закусил нижнюю губу, бросая на меня хитрый взгляд. — Подожду тебя внизу, — прошептал я, оставляя поцелуй на его губах, и кивнул в сторону небольших диванчиков.       Лекс же меня не бросил и проводил, помогая усесться. От проходящих мимо сотрудников театра или артистов, бросающих на меня косые взгляды, мне стало неловко: если бы я мог, я бы вообще не показывался миру с костылями. И хотя я был уверен, что посторонним не было до меня никакого дела, меня преследовала мысль, что все, чуть ли не весь мир, смотрит на меня и мои костыли. Видимо, пора записываться к психологу на ближайший сеанс.       Скрывшись в дверях, Лекс оставил меня одного. Я нервно повертел головой, пытаясь заострить внимание на чём-то, чтобы скоротать время. На первом этаже располагались небольшие экраны с рекламой ближайших спектаклей, но мне быстро наскучило смотреть одни и те же рекламы двух или трёх представлений. Я извлёк из кармана телефон и приготовился листать всевозможные ленты новостей и соцсетей, чтобы убить ближайшие полчаса так точно.       Когда количество просмотренных мной бессмысленных бестолковых видео перевалило за десяток, я, словно по сигналу, оторвался от телефона. Жизнь научила меня, что случайности совсем неслучайны: перед глазами я увидел знакомую фигуру, которую точно видел совсем недавно. Я долго щурился, не стесняясь разглядывать знакомого незнакомца, когда тот, заметив мой пристальный взгляд, криво усмехнулся и двинулся по направлению ко мне. Этим незнакомцем оказался всем известный Роман Жуков, тот самый мальчишка, который занял место Лекса, и которого, судя по последним новостям, выкинули из театра вместе с его коварным родственничком.       Он подошёл ко мне и остановился строго напротив меня, скрестив руки на груди. Как это было удобно: я сидел на диване, обнимая костыли, а Роман взирал на меня сверху-вниз. От надменности в его взгляде у меня заклокотало в груди, но я усилием воли сдержал себя. Не хватало ещё показывать своё состояние перед таким как он. — Мне кажется, что вы не очень переживаете за своего дядю, — спокойно заметил я.       Роман хмыкнул и скривил губы в неприятной ухмылке. — А ему это поможет? — Раздражённо спросил он. — Нет, но за такое время можно было нанять ему хорошего адвоката, — тем же спокойным тоном продолжил я, перехватывая костыли. — Я могу поделиться с вами номером телефона.       Роман нахмурился и раскрыл руки, перехватывая сползающую с крепкого плеча лямку спортивной сумки. — Ты же не про себя сейчас говоришь? — Он почти выплюнул эти слова мне в лицо.       На мгновение я потерял контроль, и на лице промелькнуло удивление. Невольно раскрыв рот, я смотрел на Романа в полном непонимании. То, что я был адвокатом, он знать не мог. — Родное сердце, а я не говорил, что я адвокат, — чётко произнёс я, проговаривая каждое слово.       На губах Романа расцвела довольная улыбка. — Мне достаточно знать, что ты никто. — Он пожал плечами, возвращая себе привычную надменность. — Ты же знаешь, что ты никто? — Знаю, — смиренно ответил я, отчего-то улыбаясь ему в ответ.       Почему-то сейчас мне стало его искренне жаль. Я сильнее сжал костыли в руках. — И ты знаешь, что с тобой может случиться?       Он шипел, будто змея, а я искренне не знал, чего мне от него ожидать. Я не боялся его, но со сломанной ногой дать кому-то отпор я не мог. Оставалось надеяться, что охрана находится где-то поблизости. — Что со мной ещё может случиться? — Устало спросил я. — Вы как сами себе, не противны после сказанного? — Я слышу какие-то хрипы с пустого места, — фыркнул Роман. — Не понимаю.       Мне показалось, что он даже захихикал. Именно так гадко, как хихикают мультяшные злодеи. Моя жалость к нему только росла. Доказывать ему что-либо я не хотел, да и не мог. — Да, я пустое место, рядовой адвокат, к тому же, не самый успешный, — сдался я, признаваясь. Роман довольно кивнул. — А вы с таким триумфальным видом пытаетесь меня оскорбить, будто и достижений-то у вас в жизни больше нет никаких.       Привалив костыли к плечу, я развёл руки в стороны, пожимая плечами. Мне показалось, или лицо Романа стало ощутимо краснеть. В отличие от него, мне совсем было не весело. Я бросил быстрый взгляд в сторону входа, где находилась охрана. Но не успел я приготовиться к следующей словесной «атаке», как мой неприятнейший собеседник просто отвернулся от меня и отправился к выходу. На своём пути он даже не обернулся и не удостоил меня взглядом.       Я смотрел ему вслед не только с недоумением, но и с жалостью. Всё-таки как хорошо, когда жизнь расставляет всё на свои места, пускай порой цена высоковата. Я снова взглянул на свой гипс, качая головой. А всё-таки Роман не мог знать, кто я на самом деле и кем мне приходится Лекс, если только не установил за мной слежку или ему не рассказали обо мне. Но кто мог рассказать, если об уходе Лекса почти никто не знал? — Так и будешь пялиться на свою ногу, да?       Я почти подпрыгнул на месте вместе с костылями и резко поднял голову вверх, глядя на подошедшего ко мне широко улыбающегося Лекса. А я даже не заметил его… — Mein Schatz, — проговорил я, а Лекс подошёл ко мне вплотную и обхватил мою голову, прижимая к своему животу. Я потянулся к его талии. — Как всё прошло? — Меня очень много ждали. — Лекс гладил меня по голове. — Правильно говорить «долго ждали», Алекс, — хохотнул я, а Лекс же принялся ерошить мои волосы в ответ. — Я так счастлив за тебя.       Лекс наклонился, чтобы поцеловать меня в губы.       После театра мы оба не захотели возвращаться домой, а предпочли прогулять по городу. Да, даже я, в своём состоянии, сделал свой выбор в пользу прогулки, а не комфортной поездки в такси. Мы решили не спешить. Лекс медленно шёл возле меня, иногда помогал справиться с высокими поребриками, что-то рассказывал про театр, а я отмечал про себя, что не помнил его таким разговорчивым. В любом случае мне это нравилось, и я просто позволял ему говорить столько, сколько он захочет. Иногда он мог забыться и перейти на немецкий, сам того не замечая, и тогда я был вынужден останавливать поток его речи и просить объяснений. Лекс тут же исправлялся, но потом мог снова забыться и снова говорить по-немецки.       До моей, точнее, теперь нашей квартиры, оставалось пройти не так уж много. Мы (в основном я) с успехом преодолели мост и теперь находились прямо на Мытнинской набережной возле известного на весь город ресторана «Летучий Голландец», расположенного в корабле.       На пляжах Петропавловки было довольно ветрено и откровенно холодно, но я упрямо шёл туда, и даже строгий Лекс не мог остановить меня. Точнее, меня-инвалида мог остановить даже ребёнок, просто Лекс, видимо, этого не хотел. Он поспешил занять небольшую скамеечку, помог мне расположиться, а сам сообщил, что должен отлучиться на пару минут. Я лишь только хлопал глазами, кутаясь в тёплый шарф и глядя, как его фигура снова перебегала небольшой пешеходный переход.       Насколько затянулась «пара минут», я не знал, но Лекс вернулся быстро, как и обещал, и довольно поднял вверх разноцветный пакет. Судя по характерному звуку, в этом пакете были стеклянные бутылки, и, скорее всего, с алкоголем. — Я думал, мы бросили пить, — усмехнулся я, глядя, как Лекс уселся возле меня и принялся выковыривать пробку из горлышка. — Heute hab' ich zwei Geburtstage und deshalb sollen wir es feiern, — гордо заявил он, а я только рассмеялся ему в ответ. — Herzlichen Glückwunsch zum Geburtstag, mein Schatz, — прошептал ему я перед нашим долгим горячим поцелуем.       О стаканчиках ни он, ни я не позаботились, и поэтому нам ничего не оставалось, кроме как передавать друг другу бутылку и иногда оглядываться по сторонам, чтобы не попасться на глаза полиции. Хотя мы с Лексом чувствовали себя так, будто нам нипочём был даже зомби-апокалипсис.       Наступал холодный октябрьский вечер, но возле воды было на удивление не ветрено. Лекс и я долго смеялись, а потом задумчиво смотрели на тёмные воды Невы перед нами. Первая бутылка вина к тому времени почти опустела. — Ты рад, что вернулся? — Тихо спросил его я, протягивая свою руку к его руке и переплетая наши пальцы.       Лекс сжал мою руку в ответ. — Я счастлив, — честно проговорил он. От теплоты в его голосе заныло сердце. — Мне нужно будет еще привыкнуть к новому руководителю. Слишком он мягкий и много улыбается.       Он опустил глаза, уставился на гравий под ногами и какое-то время гонял по нему камешки. — Хочешь сказать, что даже Дунаевский был лучше? — Усмехнулся я. — Мне кажется, что он крепче всех держал в руке… в руках… в кулаке… — Лекс нахмурился, подбирая подходящее выражение, а я закивал ему в ответ. — Я понял тебя, — заверил его я. — Может быть, он просто рад был встрече с тобой?       Я до сих пор не мог поверить, что тогда, в театре, Дунаевский мне солгал. Если бы он не жалел об уходе Лекса, то вряд ли смог бы изобразить такие искренние эмоции досады. Если, конечно, он не был прирождённым актером. Но что-то мне подсказывало, что он говорил искренне, либо мне просто хотелось в это верить. — А что ты можешь рассказать мне про Романа? — Я повернулся к нему.       Лекс слегка скривился. — Ничего не могу рассказать, — ответил он беззлобно, но всё же недовольным тоном. — Как человек он ужасный. Абсолютно ничего не умея, он прошел по головам и получил большие роли. — Ты веришь в то, что Дунаевскому не нравилось участие своего племянника в спектаклях?       Я всё ещё безуспешно настаивал на искренности Дунаевского, а сам хотел ударить себя по лбу, желательно несколько раз и посильнее. Лекс же не замечал моих метаний, глядя на воду. — Я согласен с Анастасией, что Дунаевский с собой честен, — проговорил он. — Он всегда на спектаклях был с нами в комнатах отдыха. Там было мало места, но он сидел с нами, разговаривал, он радовался, когда мы выходили на сцену.       Лекс замолк и поджал губы. Он разжал свою руку, и я отпустил его. Лекс спрятал руки в карманах своей осенней куртки. — У меня такое чувство, что ты его жалеешь, — хмыкнул я. — Паршиво как-то, — признался Лекс. — Как будто это я пошел по головам, чтобы получить место.       Удивительно, как у него могли появиться такие мысли в голове, особенно после всего, что он пережил. Причём, я мог бы усомниться в его словах, не знай я его лично. В голове пронеслись сцены из бара, словно поломанный калейдоскоп. Лекс, в грязной рубашке, собирающий остатки еды со столов, сидящий там, под арками, жаркими июньскими ночами… И после всего этого?.. — Мне интересно, с каким лицом Дунаевский спросил с тебя денег. — Мой голос стал звучать серьёзно. — Он же знал, что у тебя дырка в кармане. А зачем ему нужны были твои гонорары? — Я не знаю. — Лекс пожал плечами. — Виталий Антонович ведь говорил, что деньги ему не нужны. Он говорил, что это просто предлог. — Он откинулся на спинку скамейки и теперь смотрел в тёмно-синее облачное небо. — Я верил ему и старался отдать этот долг. Мне даже интересно, а что было бы в тот момент, когда я принес бы ему последние деньги. — Думаешь, он посмеялся бы тебе в лицо? — Не знаю. Я давно не видел его лица, но очень хотел бы на него посмотреть.       Лекс говорил предельно честно. Я же принялся прокручивать детали своего недавнего разговора с Романом, о котором я, конечно же, не рассказал Лексу. Может быть, я никогда ему и не расскажу. — Насколько давно? — Сейчас я старался подтвердить или опровергнуть свою очень безумную, но вероятную мысль. — С последней постановки, в которой я участвовал. Это был балет «Ромео и Джульетта».       А теперь я откровенно удивлялся. То есть Лекс видел Дунаевского в последний раз именно тогда, перед своим уходом из театра — два или три года назад?! — Странно, что ты помнишь его именно хорошим, а не в тот день, когда он выставил тебя. — Но я же сам ушел, — возразил Лекс, — меня никто не выгонял.       Он быстро завертел головой. — Макс, Дунаевский не такой болван, он все вопросы решал по телефону. То есть для всех я ушел сам, но он меня выгнал… но без позора, без лишних глаз. Это хотя бы было не так унизительно.       Глаза Лекса уставились на меня, и он прищурился, будто задавая мне немой вопрос, что же я имел в виду. — Один парень мне сказал, что тебя выгнали, твоя соседка по коммуналке так же говорила. — Я уставился на него. — Это слухи. — Лекс покачал головой, тоже хмурясь. — О нашем телефонном разговоре никто не знал, да и общался Дунаевский со мной на немецком. Никто этого не мог знать, и не каждый бы разобрал разговорный немецкий. Он очень хорошо говорит.       Если бы я мог вскочить со скамейки, я бы точно вскочил. — А почему ты раньше об этом молчал?! — Воскликнул я. — О немецком? — Не понял Лекс. — О телефоне! А я, дурак, думал, почему ты кладешь деньги в тайник, а не отдаешь ему лично. — Я запустил руки в волосы. — Ведь нет же тайны! Ты же знаешь, что несешь деньги ему, так почему он прячется?       Глаза Лекса широко распахнулись, и он уставился на меня.