Как не стать на путь Эльдорадо

Поезд отбывает ровно минута в минуту, и Арсений завороженно осматривается. — Может, ну его? Здесь останемся? — предлагает уставший после перелета и проезда Антон. — Давай перекусим и узнаем маршрут, — словно не сошедший все еще с небес Арсений летит в первую попавшуюся на глаза кафешку у вокзала. — Бля, ну почему аж в… как ты там говорил? — Кортина-д’Ампеццо. Брови Антона ожидаемо ползут на лоб, Арс еще сто раз может успеть достать фотик и запечатлеть это выражение лица, но что-то ему подсказывает, что так будет в каждой стране, так что все успеется. — Вот да, почему туда? — Шаст канючит, разрабатывая затекшую ногу, — Нужно было принимать участие в составлении этого безумия. — Ты же обрадовался, когда услышал, что мы летим в Италию. — Я думал, что мы продолжим наш морской уик-энд, а ты тащишь меня в горы! Арсений лишь хитро улыбается. — Ты не пожалеешь. — А могли бы сейчас кататься на той хуйне в Венеции, могли загорать на пляже или глазеть на модные витрины в Милане… — парирует Антон мечтательно. — …и ты бы мне плакался в этом модной Милане, что у тебя болят ноги и вообще: «Арс, зачем глазеть на то, что не можешь купить? Расстраиваться только?» — довольно правдоподобно пародирует Арсений, изображая пальцами кавычки, — угомонись, сегодня приедем и выдохнем. Антон пыхтит, но плетется следом. А какой у него выбор? Кафе ничем не цепляет, но пахнет вкусно — выпечкой. Итальянская еда — вот, ради чего стоило лететь сюда. Но конкретно в привокзальной забегаловке подают только кофе и хлебобулочные изделия. Впрочем, Антон сейчас был бы не прочь закинуться самой ублюдской сосиской в тесте даже с заправки, несмотря на фиаско с едой в Стамбуле. Выступили не без казусов, ведь за двадцать минут до начала Антон крепко попал: съел пирожок, в котором обнаружился рис. Однако в результате он не распух и не умер, а вот кишечник элегантно намекнул на своё недовольство образом жизни хозяина. В общем, Арсений заманался бегать за смектой. Зато в отместку каждый раз добивал Антона стебной импровизационной шуткой, на что тот и не думал обижаться — он рисковал войти в историю юмора на новом, сортирном уровне, какие там обиды. Арсений замечает неубранные столики, а также мини-макет Колизея — хоть что-то радующее глаз. Антон же удивляется тому факту, что Попов не выбежал из данного заведения после обнаружения малейшей антисанитарии. Круассаны оказываются вполне съедобными, а еще парням везет, что они успевают сделать заказ до великого наплыва новоприбывших с железнодорожного вокзала. Их буквально чуть ли не сносит потоком людей. Теперь Арс перенимает ворчливое настроение, спешно капитулируя перед голодной толпой, силой выталкивая жующего Антона наружу. — Короче, тут на автобусе можно добраться спокойно. — Может, останемся сегодня тут и отдохнем? Если ты почувствуешь родство с этим местом, то и спешить некуда будет, а если нет, то можем махнуть на все и поехать дальше, — с молящими глазами просит Антон, с досадой подмечая кончину своего провианта. Арсений по-театральному насыщенно старается подобрать слова, без слов что-то жестикулирует, цокает пару раз языком, но в конце концов остается непреклонным, стараясь мягко, как маленькому, объяснить другу свою позицию. — Шаст, у нас же на все про все три дня. Мне тоже было бы интересно глянуть на останки какого-то замерзшего человека в музее, но осуществить запланированное мне бы хотелось больше. И даже если Италия тоже не откликнется во мне родством, то откликнется где-то в сердце. — Ебать, здесь есть музей, посвященный останкам какого-то замерзшего человека?.. — Антон продолжает натурально охуевать, боясь, что это станет его перманентным состоянием, и тогда оно утратит свою яркость и он вообще перестанет удивляться чему-либо. — Пошли уже, горе-романтик. *** Сначала бредут по Больцано, ища подходящий автобус. Городишка симпатичный, чем-то напоминает Швейцарию или южную Германию, пусть никто из них не был ни там, ни там. Полагаются на свои ощущения и соглашаются с общими выводами. Вокруг зеленые холмы и горы виднеются, но чтобы по достоинству оценить красоты места, стоило бы забраться куда-нибудь повыше. Особенно впечатляет сосуществование двух, а то и трех языков сразу. Уже не раз проезжающие велосипедисты (их здесь очень много) или проходящие мимо общались между собой то на итальянском, то на немецком. Один раз Антон заприметил и какой-то другой язык, который распознать вообще не смог. — Арс, смотри! И правда на двух языках написано, — тычет пальцем Антон в табличку очередного ресторанчика. — Когда-то эти земли принадлежали австрийцам, но после Первой мировой остались у итальянцев, — если бы на нем были очки, он бы сейчас их поправил так по-ботански, что Антон не удержался бы, чтобы не подколоть, а затем получил бы за это по лбу. — Щас вот поживают друг с другом и ничего. На указательном знаке, кстати, тоже на итальянском и немецком написано. И правда: указательный знак подписан на двух языках, даром что никакой из предложенных они все равно не знают. Поездка до Кортины-д’Ампеццо напоминает длиннющую дорожную змейку, по бокам от которой размашистые, словно кистью прорисованные поля, живописные рельефы; пики, которых пока не разглядеть. Острые гребни возвышаются над всеми маленькими точками, передвигающимися здесь, и сколько бы людей-муравьишек не пытались обуздать природное величие, некогда являющееся дном океана, точки так и останутся точками, совсем беспомощными перед нависающими снежными карнизами. Арсений толкает Антона в плечо, выставляя руку с фотиком, корча при этом несуразную рожицу. Шаст смеется, в момент реагируя на щелчок. — Ну Арс! Ты видел как я тут получился? — Красиво получился, — возражает этот фото-маяньяк. — В этом же и смысл: поймать живой кадр. — Ага, и мой огромный рот. — И твой огромный рот, гордись. Шаст охреневает, но лыбится. Он давно привык к Арсеньевым нюансам, но… — Придурок. Пусть твой Антон ртом своим гордится. Арсений моментально напрягается. И прежде, чем тот сообщает новость, Шаст успевает сто раз пожалеть и сто раз догадаться. — Мы расстались. — Когда? — пораженно на выдохе произносит Антон. — Где-то за неделю до нашего путешествия. — Это вы из-за этого? — спрашивать почему Арс ему не сказал смысла не видит, потому что все понимает. — Нет, не думаю, — прилетает сухой ответ, а сам Арсений устремляется к окну. Каминг-аут Арсения пришелся на студенческие годы, в самое неподходящее для сильно поддающегося влиянию Антонового мозга время. В собственном мнении он тогда нуждался примерно настолько же, насколько балерина нуждается в баскетбольном мяче. В общем, ни на сколько, а потому следовал за тогдашними товарищами слепо. Глаза начали открываться поздно, уже когда Арсений ускользал не по часам, а по минутам. А ведь он набрался смелости, признался, а что Антон? Антон не прокомментировал. Проигнорировал. Слушал гадкие порицания из уст своих «друзей» на таких, как его друг, и медленно погибал. Шаст никогда не понимал поголовного осуждения и шумихи вокруг этой темы, не понимал почему люди не могут просто отъебаться друг от друга. Но, тем не менее, терять команду из-за отличающихся мыслей он не спешил. Прославляться на весь универ с кличкой «гомик» — тоже. Арсений признался, что доверился только Антону, что попросту не знал как избавиться от этого груза. А он его подвел. Молчал целых два месяца. Бесконечно длинных два месяца. Сейчас, играя в камень-ножницы-бумагу, Шаст не может не подтрунить над Арсом с извечным: «кто трясет, тот хуй сосет», на что тот, ожидаемо, отвечает: «я сосу, но хоть признаю». Его бывшего он, может, толком и не знал, но о специфике данных отношений поневоле слышал. Захарьин человек деятельный, активный, как и Попов, что вероятно и стало причиной их сближения, но также они излишне взрывоопасны. Арсений никогда не признает ошибку, не согласится с тотальным поражением — скорее небеса разверзнутся, откроют какую-то сверхъестественную браму и засосут туда участников спора, чтобы сбросить их до заводских настроек. Куда сильнее Антона бьет обида за то, что узнает он об этом совсем мимоходом, так, будто между прочим сказано. Она застает его врасплох и сделать бы с этим что-то, но Антон занят поиском причины, по которой его это трогает. Вполне естественно, что он ожидает от Арсения честности какой-никакой, но честен ли он сам? Или все из-за чувства уязвимости после открытия его маленькой тайны с атаками? Наказывает ли Арсений его за сокрытие или на самом деле они куда дальше друг от друга, чем на расстоянии вытянутой руки, но Антон ловит себя на мысли, что его такое положение дел равнодушным не оставляет. В еще не плотно сгустившихся сумерках парни замечают главное отличие городка — колокольню католической церкви на фоне доломитовых альп. Пожалуй, это самое высокое здание здесь. — Красиво… — шепчет Антон спросонья. — А я говорил, что ты не пожалеешь, — с победной усмешкой хвастает Арс. — А я не сказал, что забираю все свои слова назад. Поиск ночлега занимает еще некоторое время, так как несмотря на обилие приватных хостелов, цена оставляет желать лучшего. Арсения заметно потрепало в дороге — отросшие вихры непослушно лезут ему в лицо, а со стороны это выглядит как воронье гнездышко. Антон не знает, почему воронье и почему гнездо, но на ум приходит только это. — Ниже пятидесяти евро мы вряд ли что-нибудь найдем, — останавливается Шаст посреди дороги, в паре метрах от которой стоит самый дешевый из предложенных вариантов хостел. — Можно было бы повыебываться и стать скаутами, но вряд ли здесь такое приветствуется. — Хорошо, тогда останавливаемся, — сдается этот сраный экономист. Персонал приветлив, однако языковой барьер дает о себе знать, что становится первым звоночком для того, чтобы понять — шанс на заветное обретение дома минимальный. В большинстве своем люди с синдромом искателей дома те еще полиглоты. Изучение языков при наличии желания не вызывает сильных трудностей, но бытует одно поверье о том, что легче всего такому человеку дастся язык «родной» страны, даже если ты никогда его прежде не знал. Научно доказать этот факт так и не смогли, несмотря на показания нашедших свой дом счастливчиков. Антон в эту теорию почему-то верит. Домик на большой наплыв гостей не рассчитан, но курортный сезон обычно начинается зимой, поэтому мест все равно достаточно. Антон вваливается в номер и падает на кровать бревном. Арс следует его примеру и стонет от облегчения. — Если ты разбудишь меня в самую рань, я пристрелю тебя. — Из чего? — оживляется Арсений. (совсем придурок, что с него взять) — Я найду, из чего, — обещает Антон и переворачивается на спину. — Не хочу вставать. — Так не вставай, — выдвигает логичное предложение Арс. — Не могу, нужно покурить. Антон готов поклясться, что услышал, как он цокает языком и глаза свои голубые закатывает. — А без этого никак? — Неа… — Это как-то связано с… — Не думаю, — возвращает ему же слова Антон, подрываясь с кровати. Воздух холодит открытые участки кожи, но тлеющий огонек в руках греет пальцы. Голова пухнет, и Антон в состоянии думать только о том, чтобы это не повторилось при Арсении вновь. Здесь дышится хорошо, при этом все еще неспокойно. Огонек надежды медленно потухает, но… вдруг? Он достает телефон и набирает номер. Давно пора позвонить самому родному человеку, что у него есть. — Алло, мам? Ты же еще не спишь? Мама отвечает бодро, обрадованно лепечет про дачу, немного ругает за то, что звонит все реже и реже, а еще говорит, что ждет. Ждет его дома хотя бы в конце лета. Антон прикрывает глаза и проглатывает ком в горле. Нейтрально отвечает, что обязательно приедет в гости и съест весь свежесваренный борщ. — Тебе там хорошо? — ласково, но с явной ноткой грусти спрашивает мама. — Не знаю. Пока не понял, но все хорошо, — облокачивается на перила Антон, активно уверяя маму в том, что он в полном порядке: ей не о чем волноваться, когда они на таком расстоянии друг от друга. — Антош, я буду только рада, если ты найдешь то, что ищешь. Ты же знаешь? — Конечно знаю, мам. Он выпрямляется и думает покурить еще, но вовремя спохватывается и убирает зажигалку в карман — она же услышит характерный щелчок. Антону до сих пор стыдно перед ней за свою пагубную привычку. Бросить только не может все никак. Говорят еще какое-то время, и к концу разговора Антон узнает все новости маминых подруг, отчима, где и какие цветы в ее саду распустились и какие овощи уродились в этом году хуже, чем в предыдущем. Естественно, он напоминает маме о том, что очень любит ее, а когда кладет трубку, чувствует заметное облегчение. По возвращению в номер Антон слышит мерное сопение и ему становится еще лучше, ведь кусочек прошлой жизни всегда с ним. *** Как и было обещано, Арсений его не будит. Даже лучше: проснувшись, Антон обнаруживает его на соседней кровати все еще крепко спящим, опять-таки взъерошенным похлеще вчерашнего и чуть опухшим. Скачков в часовых поясах у них пока не было, ведь в Италии сейчас всего девять утра, в то время как дома или в той же Турции уже десять. Значит, Арсений устал куда больше него, а храбрился-то сколько… придурок. Правда, это не мешает чувствовать заметное облегчение при обнаружении столь полезного, жизнеподдерживающего навыка друга. Шутка ли, никогда не понимать, способна ли эта турбина на такие простые человеческие радости? Что странно, так это собственное ощущение абсолютной бодрости в эти девять утра. Обычно раньше двенадцати чувствовать себя хорошо перманентно не можется, даже если сильно хочется. Однако когда Антон заканчивает все свои водные процедуры и возвращается, то откуда-то сбоку прилетает «доброе утро» таким хриплым басом, что он против воли подскакивает. — Тьфу ты, напугал, — театрально хватается за сердце Антон, прикладывая вторую руку ко лбу. — Прости, я сам не ожидал, что просплю столько, — мило улыбается Арс, кажется, сбитый с толку воспроизведенным эффектом. — Я рад, что ты в принципе умеешь спать, — и он не юлит, ведь какое-то время уже думал разрабатывать план по затаскиванию товарища ко врачу. — Ой иди ты, дохуя радующийся, мне отсвечивает. — Это солнце. — А есть разница? — недовольно фырчит Арсений, пока тот пропускает эту реплику мимо ушей, потому что увлеченно ищет свои куда-то запропастившиеся штаны. Культурному просвещению в их программе, по всей видимости, места не нашлось, так как после позднего завтрака Арсений радостно объявляет, что у него запланирован один сюрприз. Шаст не может сопротивляться такому заразительному настрою, поэтому донимает Арса все время, пока они собираются. Тот советует одеться во что-нибудь темное (желательно черное) и удобное. Когда Антон понимает, что расспросы бесполезны, то наконец отстает, но от предвкушения аж подпрыгивает при ходьбе, пока Арсений натурально пребывает со всего этого в ахуе. — А нам далеко идти? — любопытствует Антон, не покидая попыток довести Поповского интригана до ручки. — Прилично. — Блин, здесь есть и снег, но в другой стороне зелено все так… — Мы пойдем в зелёную часть, — Арс ускоряется, смахивая пот со лба. Они все таки вверх поднимаются. Антона его ответы устраивают примерно на ноль целых ноль десятых процента, так что он решает переключиться с плана «узнать куда идем» на план «че делать мы там будем». — А почему ты сказал так одеться? — Увидишь, — терпеливо и емко отвечает марширующий загадочник. — Ну Арс… — Ну Шаст… все же сам увидишь, как дойдем. — Я со своим коленом могу и не дожить. Арсений снова фыркает, как ёж. Интересно, водится ли здесь живность. Хотя что за дурацкие вопросы, конечно водится! Но в целом один представитель вот уже есть. — Тогда я должен сдать уже сейчас, — заявляет этот бесячий колючий ёж, который так и не побрился. Выглядит теперь как кто-то между элитным бомжом с двухэтажным домом из коробок и жутко успешным голливудским актером, которого за углом вот-вот застанут папарацци, а он, впрочем, к ним и готов. — Ты-то? После стольких лет ежедневных пробежек? — щетинится Антон, воспринимая это уже как игру в «у кого больше болячек и кто быстрее умрет». — Кстати, почему не бегаешь? — Если бы я еще бегал в нашем путешествии, то ты бы возил сейчас не меня, а урну с тем, что от меня осталось. — Ладно, логично. Арсений округляет глаза и резко останавливается, оборачиваясь. — Логично? Ты не охуел ли часом? — Да ладно, ладно, ты еще ничего, — Антон равняется с ним, пожимая плечами. — Шаст, мы ровесники. — Откуда ты знаешь, что это я не себя успокаиваю? Арс снисходительно бросает смешок и показательно обгоняет Антона, двигаясь вверх по извилистой дороге. Чуть выше, примерно на уровне, когда дыхалка Антона начинает активно канючить от усталости, виднеется небольшой деревянный домик, с каменным фасадом. Возле домика стоянка, которая под завязку набита горными велосипедами и мотоциклами. Шаст выразительно зыркает на Арса, когда тот резко поворачивает в сторону здания. — Что там? — Гарант того, что ты не выплюнешь свои легкие. — Мы арендуем байк?! — на глазах искрится восторгом двухметровый ребенок. Арсений только лыбится и открывает перед этим дуриком двери. *** — Ты же умеешь ездить, я не ошибся? — обеспокоено снимает только что севший на голову шлем Арс, потому что сначала сделал, а потом подумал. Скорее всего, не был уверен в нечаянно выцепленном фрагменте своей памяти. Иначе, если бы совсем не знал умеет ли он, Арсений бы его сюда не привел, логически мыслит Шаст. — Умею, умею. У моего друга тату-мастера в СПб был Ямаха красный, красавец! — старается заверить Антон сконфуженного своей «внимательностью» товарища. — У тебя есть друг тату-мастер в Питере? — Было время, — Шаст почесывает затылок, нехотя готовясь отвечать на еще с десяток вопросов. Но, естественно, Арсений поступает по-своему: — Ясно. Больше слов никто выжать, очевидно, не может. От подступающего волнения потряхивает. С ладоней Антона почти что капает. В конце концов, заведенный мотор рычит, поднимая пыль, и две фигуры устремляются вперед. Змеистые серпантины коварны в своих намерениях. Если бы они были способны сами управлять своими витками, человечество бы давно уже кануло в лету либо научилось бы их избегать. При этом они открывают совсем новую возможность для людской потребности в исследовании, наблюдении и переосмыслении. Пейзажи разительно отличаются от всего, что они прежде видели, несмотря на то, что на скорости заметить и осознать это весьма трудно. Ветер шумит в ушах, а переживания отходят на второй план, когда на первый выходит одно желание — кричать. Чему Антон не противится, отбрасывает мнимые тиски и пару раз посылает в воздух громкое «юху-у-у». Как Антон не старается сбросить скорость, чтобы Арсений его обогнал, этот упертый баран его щедрым предложением пренебрегает мастерски. Несложно догадаться, что Арс пасет его, как корову на выгоне. В конечном счете он не то чтобы против, поэтому крепче хватается за грипсы и разгоняется. Арсений разгоняется тоже. Пока единственной целью одного взбалмошного долговязого парня было оторваться от надсмотрщика специально назло, этот самый надсмотрщик отцепляется сам, причем довольно-таки странным образом — незаметно то есть. Он растерянно останавливается на обочине, пропуская автомобиль, и начинается оглядываться. Небо голубое-голубое, а горизонт чистый-чистый. Ни одного Арсения и в помине… Вдруг глаза цепляются за воду. За озеро прямо в горах, которое он благополучно проехал, не заметив даже. Антон шустро разворачивает байк и возвращается. Так вот где затерялся Арсений. Вполне в его стиле, пусть и глупо. А в этот же момент и самого Антона колит чувство стыда за себя. Как будто бы он поступил умнее. И как только глушит мотор, то отчетливо слышит: — Шаст, смотри какая красота! Озеро и впрямь очень красивое: с зеленоватым оттенком, но не с тем зеленоватым, как бывает на болоте, а с каким-то… более чистым, прозрачным. Здесь очень тихо и мало туристов. Антон подозревает, что это не самый популярный маршрут. Возле Арсения крутится еще пару человек: молодые парень и девушка. Возможно пара. — Мы заметили это озеро в прошлом году, — с ощутимым немецким акцентом говорит девушка, поправляя свои светлые длинные волосы. — Это Юлия и Давид, — представляет Арсений своих новых знакомых, — а это Антон. Антон неловко протягивает руку паре, отчего-то в момент захотев исчезнуть. Давид выглядит сурово, возможно, из-за темных бровей и таких же темных, почти черных глаз. Но когда отвечает на приветствие, то все сложившиеся предрассудки рассеиваются. — Так вы здесь познакомились или приехали вместе? — видимо, продолжает прерванный разговор Арсений. — Я стала… путешественницей? Мне не нравилось мое место жительства. Приехала сюда, так как была наслышана о здешних красотах. Сначала ничего не понимала, доверчивой была и, представьте себе, у меня стащили целый чемодан! — экспрессивно размахивает руками Юля. — А там документы, вещи, в общем, всё. Тут на помощь подоспел Давид, который остановился в том же отеле, — взгляд девушки теплеет, когда она направляет его на мужа — к этому времени Антон замечает обручальное кольцо на ее безымянном пальце. — В итоге остались здесь, — Давид приобнимает за плечи Юлю, целуя ее в висок. — Тебе здесь хорошо? — с расчетом на то, что девушка поняла его вопрос, интересуется Антон. Он вклинился в беседу не с самого начала, потому и чувствует себя странно, будто разговор должен идти не так вовсе. Но раз уж есть возможность… — Думаю, да. Мне правда стало легче. Ничего не давит, я кайфую от обстановки… не без человеческих проблем, знаете, как оно бывает… но я чувствую себя дома, у меня есть любимый человек, с остальным справляемся. Антон улыбается. Да, она юна, оптимистична, местами наивна. Пожалуй, это больше плюс, чем минус. Таких людей, излучающих яркий свет, встречаешь не часто. Конечно, хочется сказать: «о май свит саммер чайлд», но что они могут знать, кроме рассказанной ею версии? Антон верит и тихонечко себе радуется за Юлю. Другая же сторона немного даже завидует: такое комбо выбить — просто шанс один на миллион. Арсений долго фотографирует озеро, фотографируется с Давидом и Юлей, фотографирует Антона, стараясь ловить нечаянные кадры, так как иначе он напрягается, вытягивается в одну на ладан дышащую струну и результаты никогда не удовлетворяют фотографа. Антон наслаждается свежим воздухом, но перед тем, как поехать куда-то еще, все же портит впечатления своим легким очередной порцией никотина. Он еще чуть-чуть расспрашивает пару, издалека слышит совет Давида серьезно заняться социальными сетями Арсению, публикуя туда свои эстетичные снимки, и даже не замечает, как принимает приглашение на совместный ужин. Напоследок Юля ловит Антона за локоть и сочувственно ему улыбается, приговаривая: «я понимаю как это тяжело, но все будет хорошо». И Антон почему-то опять ей верит. До заката остается совсем недолго и ребята останавливаются там, где постелено зеленое травяное поле, как после усердной работы газонокосилки. Трава растет настолько равномерно, что и не скажешь, что она это сама по себе. Что природа заботится о себе сама, абсолютно не нуждаясь в чьих-то руках или выхлопных газах. Что чувствуешь приносящий с собой вред куда отчетливее, чем обычно, вместе с беспомощностью пред ее величием. Арсений подозрительно молчалив, но в этот раз молчание таит в себе гнет, неприятную тягучую карамель, когда она почти застыла совсем не там, где нужно было по плану. Шаст решает, что пора срочно вмешаться. — Арс, так зачем ты сказал одеться в черное? Он встряхивается, словно выходя из оцепенения, и пожимает плечами. — Не знаю, подумал, так круче выглядеть будет. Антон прищуривается. — Мне нужен сейчас мем с мальчиком в пижаме Спанчбоба… — Да ладно тебе, зато мы вливаемся в байкерскую тусовку, — откидывает назад выбившиеся пряди Арсений, крепко сжимая в руках шлем. Антон вешает свой на руль, облокачивается на мотоцикл и смотрит вдаль. Ждет. Не дожидается, правда. — Арс, что думаешь? — Ты о чем? — Арсений складывает руки на груди, но Антон не верит, что он не понял. — Тебе здесь спокойнее? — пытается снова. — Ты серьезно думаешь, что у кого-то из нас есть шансы? Кажется, он раздражается. Антону не совсем ясно, чем он вызвал у него такую реакцию. — А ты не думаешь? Так ради чего мы колесим по миру? — Дело не в том, верю я или нет, — обреченно вздыхает Арсений, а затем тоже поручает свой шлем рулю. — Верить можно, даже когда шансы равны нулю, но если объективно посмотреть на вещи, то глупо полагаться на высшие силы, объездив пять-шесть стран. Сколько стран в мире? Свыше сотни. Тем более что тусим мы только в Европе. Так что надеяться глупо. Ты думал, что будет потом? — А смысл думать сейчас? — непонимающе хмурится Шаст. — Не знаю, я наслаждаюсь тем, что есть. Арсений лишь ухмыляется. Не по-доброму как-то. — Ты уверен, что это настоящая причина, по которой ты бесишься? Мы поехали по твоей инициативе, Арс. Странно, что ты боишься будущего. — Вот только давай не делай вид, что знаешь меня. Ты сейчас думаешь, что времени еще море, но мы пропутешествуем всего месяц, может, полтора. Что будет дальше? Ты вернешься обратно? После всего этого? Дело в том, что Антон правда не понимает, что именно не устраивает Арсения. Не говоря уж о том, что функция разговоров через рот у него не предусмотрена. Ведь Арс сам втянул его в эту авантюру? Так в чем проблема? — А почему нет? — Ты серьезно? — он изо всех сил старается не кричать. Антон понимает, на что тот намекает, поэтому старается быстро сменить тему или отойти как можно дальше от потенциально опасной. — Может, в какой-то стране я почувствую себя лучше, чем было до и решу остаться. Такое тоже может быть. Я все равно не понимаю что не так, Арс. У нас есть договоренность, даже пари, в которое втянул меня ты. — У тебя есть удивительная способность молчать, когда нужно говорить и говорить, когда нужно молчать, — он уже не в силах стоять на месте, поэтому начинает наматывать круги у мотоциклов, мельтеша перед глазами, как бьющийся о лампочку мотылек, — так зачем ты поехал, если тебе все это не было нужно? Из жалости? Как обычно? — Потому что я хотел поддержать тебя… потому что… В смысле, «как обычно?» — Шаст, ты какого-то хуя жалеешь меня и чувствуешь какую-то там ответственность, хотя это вообще ебать тебя не должно. Думаешь, я не вижу? Если ты не считаешь меня своим другом, то зачем? Самое страшное, что Арсений практически попал. В сантиметре от самого яблочка. Только в одном ошибся: отношение Антона к нему построено не на жалости и не на призрачной вере в судьбу. По крайней мере не полностью же… — Да что за блядство! Нахуя ты меня донимаешь этим, если я поехал?! А кто мы по-твоему? — Вот и я не знаю, кто мы, — на порядок тише откликается сбоку. Приплыли. А солнце продолжает стараться разукрасить небо даже сквозь белые облака, подсвечивая их, тем самым, оранжевым светом. Закат везде одинаково красив — хоть в теплом соленом море, хоть на завораживающем зеленом хребте. И Антону эта новая традиция нравится до одури. Он надеялся, что Арсению она нравится тоже. Теперь он не уверен, поможет ли здесь надежда.