Безоблачность

Чан приезжает на сто сорок третий день. Это пятница, и Сынмин избегает календарей, ходит на цыпочках осторожней и тише. Нуна делит на кухне торт. Чан приезжает ночью. И когда кто-то стучит, Сынмин знает, что это он, и открывает дверь. Чан с голым лицом и в кедах, и в черной толстовке без надписей, и в панамке, и в мягких спортивных штанах. — Впустишь? Сынмин распахивает дверь шире, и Чан пролезает внутрь. — Как дела? — спрашивает он, и Сынмин неопределенно пожимает плечами. Эфир был сегодня плохой. В комментарии наползли фанатки и требовали, чтобы он прекратил пиариться за счет айдола, их Сынмин не тако-о-ой. Он долго не мог собраться и сидел на краю дивана, настраивая расстроившиеся губы. Нуна принесла ему кофе и сидела рядом. Держала за руку. Сынмин поцеловал ее, когда она закрыла глаза, но она открыла их еще более грустная. — Как твои? — Готовил детей к дебюту, снимался с Эриком Намом, еще всякое. Феликс тоже планирует сольник. Феликс. Сынмин присаживается на постель, Чан не знает, как развернуться. Для двоих здесь нет места. Чан остается стоять. — Я все пытался понять, — начинает он, — почему ты вообще в это влез. Неужели нельзя было написать мне, Чанбину, кому-то из наших? Мы бы все тебе помогли, мы помогли бы с похоронами, счетами, работой — со всем. Я же знаю тебя, Сынмин, ты не такой. Мы пять лет были в группе, я знаю тебя всего: твой запах, количество сахара в кофе, по каким параметрам ты выбираешь личный дневник и что пишешь в нем по утрам — я знаю тебя. Да господи, мы же спали вместе. Ты мог написать мне если не как хену, то хотя бы как бывшему! Сынмин поправляет его, и Чан делается разбитым. Его лицо трескается, и глаза становятся больше. Он переспрашивает. Сынмин повторяет: — Я больше не веду дневник. И пью кофе без сахара. Долго молчат. Чан морщит нос, оглядывая квартиру. Ему не понять. Он всегда был выше и лучше. — О чем ты думал вообще, когда начинал это все? — спрашивает он тихо, и Сынмин смотрит в глаза, а потом опускается перед ним на колени и тянется руками к поясу. Поджимает ноги. Это лучше, чем отвечать на вопрос, который он слышал тысячи раз. Чанбин работает тренером, Минхо учит детей танцевать, Хенджин лежит в наркологической клинике, у Чана кабальный контракт. Может, и у Джисона с Феликсом тоже. Кто виноват в этом всем? Кто был неосторожен? — Боже, — шепчет Чан, запрокидывая вверх голову, — боже, Минни, ты все такая же шлюшка. От неожиданности Сынмин давится слюной и откашливается. Чан прячет в его волосах свои нежные руки. Ласково направляет обратно. Когда-то Сынмину нравилось чувствовать себя использованным и грязным — Чан помнил. Нынешнему Сынмину это приелось. — Давай, детка. Так, чтобы ты мог думать об этом, когда опять будешь раздвигать ноги. Сынмин давится снова. Слюна стекает ему на колени. Он давится, и потолок падает, и Чан высоко стонет. — Ты так хорошо сжимаешь горло. Потолок падает. Сынмин смотрит на розовый лобок Чана и берет глубже. Он похож на пса с мерзкой текущей мордой. Потолок падает. — Боже, вот так. Он чувствует тошноту и втягивает внутрь щеки, позволяет себя направлять. Это просто такой приват, так хочется мемберу, все в порядке. Это все равно не по-настоящему, но чтобы получить награду, нужно делать вот так. Сынмин бросает взгляд на часы и закрывает глаза. Он тоже помнит. Чан не менялся — он реагирует так же на то же. Его пальцы нежные. Перебирает пряди. Он ничего не просит и ни на чем не настаивает. И вглядывается в глаза время от времени, но Сынмин научился быть кем-то другим. Как и прежде, Чан ночью уходит, и он остается один. Просыпается на три часа раньше. Моет голову и принимает душ, пока кожа не становится пунцовой от чистоты. Умывается и чистит зубы. Влажными руками втыкает в розетку чайник и все три минуты смотрит, как закипает вода. Выдергивает. Вода заливает подоконник, и он забрасывает его бумажными полотенцами. Ставит чайник. Размазывает по лицу остатки крема. Смотрит в зеркало, пока прыщ на подбородке не превращается в кровавую кляксу. Вода выкипела наполовину. Он заливает кофе. Собирает в ведро горячие бумажные лоскуты. Садится на кровать. Встает нанести макияж. Тональник плюется. Снимает футболку. Красится. Надевает пакет на голову и натягивает наголо худи. Пьет кофе в кровати. Достает телефон. В шторке ночное уведомление банка, что на его счет зачислено три миллиона вон — почти две триста долларов, почти две хороших недели работы. Он отправляет их Чану обратно, и время снова проваливается, и он не знает, в какой он точке. Сегодня четвертое апреля? Или суббота. Или нет. В когда-то он пишет владелице, что хочет со всем покончить. «Я буду в понедельник, мы все решим». Сынмин читает: «Тебе некуда больше идти». Ему некуда больше идти. Некуда больше идти. Он убирает в квартире: протирает пол, поливает кактус, моет раковину и стены, чистит унитаз и проходится тряпкой по подоконнику в кухне, который использует вместо стола. Должно быть, наверное, унизительно, но он зол. Чан написывает ему весь день, но Сынмин прячет телефон под подушку, а потом и вовсе уходит из дома. Бродит впустую по старым знакомым местам. Палит солнце. В GS25 скидки на готовые коробки еды и клубничные пеперо. В магазине за столиком он наливает в стакан со льдом лимонад из пакета. Кто-то машет ему рукой и просит оставить автограф, и Сынмин оставляет его без тени сомнений, будто за целых шесть месяцев не разучился выводить и перечеркивать маркером волны. Он улыбается, как тогда, когда ему говорят, что их музыка вывела из худших дней жизни, когда его просят не обращать внимания на скандал и идти дальше своей дорогой, ни на кого не оглядываясь. Он говорит, что проходит пробы сейчас, и надеется, что все будет хорошо. Ему говорят, что будут держать за него кулачки, Сынмин, файтин! Он грустно улыбается, вернувшись домой. На почте нет новых писем, но он все равно время от времени проверяет. Так проходит сто сорок четвертое четвертое апреля, сто сорок пятое. В понедельник Сынмин два часа проводит в кровати, а потом идет в душ. Выходя, оставляет в квартире телефон и часы и с закрытыми глазами шагает по старой улице. Раскланивается на сияющем этаже, заходит в натертый металлический лифт и поднимается на четвертый. В студии новый администратор. Она улыбается без узнавания и провожает к владелице. — Я знала, что это произойдет, — говорит та и рвет договор на кусочки. Поясняет: — Мне не нужны проблемы. Предупреждает, что все его страницы будут удалены. Сынмин чувствует благодарность и просит телефон нуны, но владелица отрицательно покачивает головой. — Не будьте сентиментальны, Сынмин-ши, вы больше не можете себе этого позволить. Сынмин улыбается. — Хорошо. Настенный календарь за ее спиной показывает двадцать второе сентября. — Сегодня уже двадцать пятое, — говорит он, и владелица перетаскивает красную рамку на понедельник. Сынмин выходит из студии и поднимает вверх голову. На небе еще есть облака, но они расходятся. Он пытается посмотреть на часы.