Безоблачность

Чан снова в прада заезжает за ним домой. Машина агентства выглядит чуждо на маленькой улочке, и любопытные соседи высовывают головы из окон. Синяки под глазами Чана зеленые от тоналки. Опять красился сам. — Косметичка с собой? — спрашивает Сынмин и убирает круги, пока они едут. Поправляет тени. Выводит стрелку. — Перестань краситься как кореец, у тебя светлая кожа и большие глаза. Растушевка снизу выглядит грязно. Он ворчит, как когда-то раньше, и безымянным размазывает помаду. Водитель резко останавливается. Чан прикусывает ему палец. — Прости. Он выглядит хорошо и вместе с тем только тенью прошлого. — У тебя снова бессонница? Чан пожимает плечами. — У меня кабальный контракт. Перед тем как выйти из машины, он бросает взгляд на запястье. Лицо комкается. — Сними, — просит он. И вдруг взрывается, будто только сейчас догорел подожженный статьей фитиль: — Убери их нахер, Сынмин! Спрячь куда угодно и не вздумай вытаскивать! Вид у него бредовый. Сынмин расстегивает браслет и прячет в карман, а потом видит, как он-с-часами машет руками на записи, — значит, Чан уже. Он думает, что должен чувствовать, и мрачнеет. Просит выключить. На него смотрят. — Это не я, — то, что они показывают ему вебкам-модель, которая на него похожа, должно быть, унизительно, — это не может быть мной. Без часов он не понимает, что происходит со временем, где он, как долго это продолжается. У него спрашивают: уверен ли он, что никогда не занимался подобным? Это можно понять. Многие через это проходят, и в этом нет ничего стыдного. У него спрашивают: знают ли его родители, чем он занимается? Знают ли мемберы? Не стыдно ли ему подставлять товарищей, с которыми он был в одной группе, зная, что любой скандал может разрушить их карьеру? Сынмин накручивает себя и плачет впервые с их оглушительного концерта. Сопли пузырятся, и ему брезгливо протягивают салфетки. Он наблюдает со стороны за своим жалким телом, не узнавая его, не признавая его за себя. Чан сидит в углу, сложив на груди руки, и никакие слова Сынмина не имеют значения, пока Чан наконец не подтверждает: — Это не он, хватит. Выпускайте опровержение. Они спускаются вниз в тишине. Чан что-то щелкает в телефоне. — Может, сходим как-нибудь выпить? — спрашивает Сынмин, и его голос сипит. Чан оборачивается с пустым лицом. В последний раз он так выглядел, когда у Хенджина началась за кулисами ломка. Отношения испорчены безвозвратно. Чан разочарован. Сынмин смотрит на потертые носки туфель. — Я не хочу с тобой никуда выходить. И по-хорошему, мне бы вообще не стоило появляться с тобой на людях, — он просто пытается сделать больно, он всегда так делал. Они выходят наружу и машут толпе. Сынмин сначала поднимает руку и только потом вспоминает, что это не его поклонники. Он больше не айдол. Чану придерживают дверь. Он поворачивается и спрашивает перед тем, как сесть: — Куда тебя отвезти? Сынмин качает головой. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Ладонью делает козырек над глазами, прячась от солнца. Смотрит на Чана. — Я пешком. — Не дури. У меня расписание дальше, я не могу стоять здесь вечно. Куда тебя отвезти? Когда Сынмин открывает дверь и опускает ногу на тротуар, Чан хватает его за пустое запястье. — Мне нужно переварить это все. Я приеду, когда смогу. Вечером. Сынмин ухмыляется. Вырывает руку. — У меня эфиры с десяти до восьми. Не приезжай в этот промежуток. И когда Чана перекореживает, выныривает из машины. На ходу натягивает часы. Шаги сбились. Нужно доходить пять тысяч и только тогда возвращаться. Он сегодня не ел. Он чувствует злость и обиду. Не надо к нему приезжать. Пусть лучше поспит. В доме пахнет канализацией. Сынмин пролистывает вниз чаты, поднимаясь в квартиру. Общие — переполнены, в личке отметились выборочно. Минхо написал: «че творишь». От Чанбина — голосовые, которые он никогда не слушал. Диалоги с Джисоном и Феликсом пометил прочитанными не глядя. Некоторые чаты он не открывал уже месяцы, и на иконке приложения светится средний заработок за день. Он раздевается, отправляя приличную одежду в коробку на верхней полке, натягивает на ноги шорты, моет руки. Завтра последняя смена на этой неделе. От горячей воды кожу печет. Сынмин закрывает кран и подносит руки к глазам. Это больно не до ожога, но он чувствует их каждую минуту, что лежит в кровати и не может заснуть. Ему не понравилось сегодня в компании. Стоит вести себя менее наигранно и меньше махать руками. С часами вышло, конечно, глупо. Сынмин проверяет шаги: пять тысяч пять. Хорошо. Поворачивается к стене лицом, поджимает ноги. Желудок сводит впервые за долгое время. Голод где-то у корня языка и на смычке последних ребер — он давно такого не чувствовал, такого яркого и живого. Все словно подсвечено изнутри, и ему видно даже через толстую мутную линзу. Если бы он знал время, он мог бы спуститься за холодной лапшой. Сегодня квартира выпустит. Если бы он только знал время — Сынмин не двигается с места, пытаясь компактнее сжаться под одеялом. Его трясет. Завтра он будет работать последний день на этой неделе. Если бы он только знал время, он, может быть, не чувствовал бы себя потерянным в небытие и забытым. Почему Минхо написал ему только сейчас? Почему Чанбин не приехал? Почему никто не спросил, все ли у него в порядке, пока он бился? Почему Хенджин не писал? Почему у них всех свои жизни, а он ничего не смог? Сынмин отворачивается от стены и прижимается к ней спиной. Раньше, когда у него была своя собственная комната, можно было лежать вдвоем, а сейчас у него только эта крохотная кровать, в которой нужно привстать, чтобы перевернуться на другой бок. Чан не приезжает ни на этой неделе, ни на другой, и дни снова превращаются в ленивую вялую реку. День рождения Джисона выпадает на сто тридцать пятый день. День рождения Феликса — на сто тридцать шестой. Они отмечают в субботу, и Сынмин не выходит из дома, игнорируя все звонки. Чан не звонит — только кто-то другой, ненужный. Он сказал, что приедет, но Сынмин видит сам свое место на фото с хэштегом #StrayKidsAlwaysStay. В подборке его старые фото. Это то, каким его любят, — прошлым. Сынмином, который айдол, который ухаживает за собой, который поет и машет поклонникам, который громко смеется, и громко шутит, и громко варит рамен на кухне, и тихий в эфире, и снимается во влогах, а не в вебкаме. Это другой Сынмин, не он, и того больше нет. Ему снова звонят и пишут, и почта теряет письма. Он все равно проверяет, но каждый раз вежливо пишет отказ, потому что полдня даже в бесплатном чате могут дать ему больше. На эфирах он дразнится и стаскивает рубашку. Мемберы просят: Минни такая шлюшка. Сынмин игнорирует. Минни такая шлюшка. Минни такая шлюшка. Минни такая шлюшка. Это вызывает у него раздражение. Минни такая шлюшка. Ему надоела эта игра.