Клетчатая рубашка

Том так почти и не смог сомкнуть глаз. В школу пришлось подниматься в буквальном смысле слова из-под палки, еще и выходить в суетливую обстановку, которая обычно бывала по утрам. Билл капризничал, что не хотел ничего есть, в то время как мать пыталась чем-нибудь его накормить, но тщетно. И, как обычно, фраза «Я опаздываю» стала главной. Наспех проглотив хлопья с молоком, по вкусу казавшиеся резиновыми, Том надел свои любимые безразмерные вещи, взял рюкзак и уже собирался выходить на улицу, как сзади раздался голосок: – Я с тобой пойду! Билл зашнуровывал кеды. Том невольно закатил глаза, тщетно положившись, что ао пути в школу он погрузится в свои мысли. Но младший брат только что разрушил его планы. – Да, пожалуйста, проводи Билла, а то мы с папой уже опаздываем, – подошла мать и легонько чмокнула в щеку, – Удачного дня вам, мальчики. Том все же ощущал себя разбитым и невыспавшимся. Он даже не слушал по пути в школу, что так горячо рассказывал ему младший брат, а просто смотрел по сторонам, думал о чем-то своем и при этом держал мальчика за руку. Подойдя к школе, сразу же отпустил, и Билл побежал на занятия, а Том остался на улице. Закурив возле стены, он решил какое-то время постоять, чтобы увидеть, как в поле зрения появится Хелмайн, и неожиданно подойти к ней, вызвать трепетную улыбку. Он стоял, неторопливо затягиваясь и глядя в сторону калитки. Заходили старшеклассники целыми компаниями, родители со своими детьми. А ее не было. Время уже поджимало, первый урок начинался через пять минут. Том допустил мысль, что девчонка опазывает, но... Она никогда не опаздывала. Точно, может, она уже давно пришла и ждет в классе! – стукнул себя по лбу, допустив такую мысль. Однако там были почти все. И Георг, и его друзья, и девчонки, которых он игриво кадрил. Но место рядом и последняя парта, где Хелмайн могла так же сидеть, пустовали. – Йооу, кто пришел! – в спину толкнули. Том обернулся, увидев своих лучших друзей – Георга и Густава, – Как отдыхалось, бро? – Гео легонько пихнул в бок, когда Том раскладывал учебники. – Круто. Только я не выспался. – Ууу, – Листинг натянул многозначительную улыбочку, – Что, опять математикой занимались? Или как там у вас это теперь называется? – Серьезно, Том, ты и ее развел на секс? Ну ты альфач, – подключился уже и Густав. – Ахах, я вас «обожаю», – наигранно улыбнулся Том, – А вы что, во мне сомневались? Только я не хочу об этом говорить. Завалитесь уже по-братски. – Ууу, кто-то запал! – Гео, я тебя сейчас прибью! – моментально покраснев, Том взял учебник и едва не заржал, угрожая им своему другу. Но вот почему-то врезать хотелось по-настоящему. И Том старался унять пришедшую злость уже когда начался урок. *** Она так и не приходила. Уже закончился первый урок. Начался второй. Время тянулось бесконечно, пока учитель истории опрашивал докладчиков, и Том уже по-настоящему волновался. С телефона уже было отправлено много смс без ответа, и парень не понимал, что происходит. Такая прилежная ученица как Хелмайн не пропадает внезапно и без предупреждения. Том счел, что она могла приболеть или что-то вроде того, и просил учителей поставить ей пропуск по болезни. И все же очень переживал. Почему она ничего не сказала ему? Даже на связь не выходит. Может, что-то случилось?..

кепочка, привет

почему ты не в школе?

Быстро написал он, держа руки под партой. Но этого было недостаточно.

с тобой все хорошо?

солнышко, ответь...

пожалуйста, я очень переживаю.

Но ответа так и не было. Это становилось все больнее и больнее для Тома. *** Серость и боль стыли в глазах, а жжение и ломота стремительно охватили все тело. Хелмайн не помнила, как очнулась, но помнила сильное головокружение и нереальную тошноту. В квартире было тихо, а следов вчерашнего будто и не бывало – все идеально чисто. На кухне убраны бутылки, и не воняло сигаретами. Ей уже хотелось поверить, что все это ей приснилось, но... это было болезненной реальностью. Запястья и зона ниже таза горели от боли. Девушка приподнялась, пытаясь принять сидячее положение. Ползком и с трудом выдыхая, потому что ребра тоже отдавали болью, будто по ним тоже били. Сколько же их было? Трое?.. Четверо?.. Обессиленно прислонившись к тумбе, Хелмайн поджала губы и горько зарыдала, закрывая лицо руками и тщетно пытаясь выбраться изо всего этого кошмара. Вся физическая боль всецело переросла в моральную, буквально колола изнутри толстыми, острыми иглами и била хуже тупого предмета. Она не видела смысла в чем-либо дальше. Теперь на нее водрузилась огромная вина, и с ней бороться было бесполезно. Силы находились почти на нуле. Покидали едва способное дышать и видеть тело девушки. Но нужно встать, игнорируя всю боль, жаром окатившую конечности и живот. К горлу вновь подступил ком тошноты, как будто внутри надулись сотни воздушных шаров. Но нужно было... Хелмайн хотела просто напросто смыть это все с себя. Она долго просидела под теплой водой, избавляясь от налета чудовищного вчерашнего вечера. Зажмурившись, попыталась прийти в себя, но все повторялось. Один из них подходит, грубо толкает вперед, срывает одежду. Она брыкается, кричит и извивается, но второй заламывает руки. Переворачивают на живот и грубо трахают по очереди. Первый, второй, третий... Боль уже превратилась во что-то постоянное, и дискомфорт ощущался не так остро. Девчонка просто смотрела в пол замыленным взглядом и мечтала, когда это все кончится. Дождь из слез устилал бледную кожу, усеянную новыми синяками. Отвратительно. Тошно. Какая же я дура! – разразилась рыданиями еще сильнее, беспомощно обняв себя руками, как котенок в углу, свернувшийся калачиком. Вода уже не жгла, поливая свежими ранами. Не чувствовалось ничего. Совершенно ни-че-го. И боль, и ощущения, и радость, и грусть, и сожаление покинуло, оставив после себя черное безразличие. И желание покончить со всем этим. Она бы так хотела вновь прижаться к Тому и оказаться в плену его взгляда, но... Жить с этим представлялось невозможным. Она не смогла защитить себя и предала его. Не имела права больше коснуться его. Грязная. Униженная. Растоптанная и смешанная с чертями в аду. Она звала его. Просила прийти помочь, потому что он за всю жизнь оказался единственным, кто мог ее спасти. Она звала его мысленно, почти вслух, в то время, как над ней издевались и вытряхивали громкие крики боли. В голове звенело эхо, складывающееся в три буквы, как заветная мантра. Том, Том. Еще одно грубое движение и удар. – Хах, да давай, не тормози, видишь, ей нравится! Том, Том... Помоги мне, пожалуйста. Снова удар и грубое вколачивание головы в пол, чтобы обездвижить и продолжить начатое. Все смешалось в бредовом полусне в туманной завесе, и ничего она уже не видела. Отключилась, бросив сопротивление. Затем второй, третий... Тряпка – издевался внутренний голос, подкидывая еще больше дров в костер отчаяния. И он разгорался еще ярче и еще сильнее, охватывая последние, едва функционирующие остатки всего живого. Кое-как добравшись до комнаты, Хелмайн упала на свою кровать. Не потому что она хотела спать, нет. А потому что ноги не держали. Их словно переехало танком. Хотя, все, чего ей хотелось сейчас – чтобы ее саму переехало танком. Она снова осталась одна, в этой чертовой комнате, в этой чертовой квартире, в своей неудачной жизни наедине с теми самыми чертями. Нет, ее не пугало одиночество, она уже привыкла к нему как ко второй коже. Только теперь оно уже было липким и противным, не таким, как раньше. Больше не осталось ничего – ни улыбок, ни сумасшедших прогулок, ни света, ни надежды, которых дарил ей только Том. Все кончилось, и в этом не виноват никто, кроме нее самой. Телефон тихо дзыкнул, извещая о пришедшей смс. *** Он уединился в коридоре, дав понять своим друзьям, что на всякие шутки-прибаутки не настроен. Телефон вновь гипнотизировался пристальным взглядом, но ничего не происходило. Том уже отчаялся, раздумывая, чтобы снова сбежать и направиться к дому Хелмайн. И черт с этими уроками. Как вдруг звук уведомления разрезал тишину мыслей. привет, том. прости меня за все Он так и не понял, вчитываясь в каждую букву и судорожно пытаясь внять их смыслу. Пальцы забегали по клавиатуре, но тут пришли новые сообщения, дополняя диалог. пожалуйста, если ты будешь вспоминать меня, то помни только хорошее прости что я такая сволочь Он встал посреди коридора и замер, словно в него врезалась ледяная волна и обездвижила на ходу, превратив в статую. От сообщений веяло болью, отчаянием и неимоверной грустью, которой парень мгновенно зарядился на все сто. Чутье не подводило, вырисовывая в сознании страшные картинки и порождая еще большее напряжение. Все казалось таким запутанным и сложным, и Каулитц даже не знал, где начать искать ответ. Воздух в легких заканчивался, не имея возможности восполниться.

что с тобой? пожалуйста, скажи!

это случилось, Том. они... они сделали это со мной. вчера. я нечистая. прости, что предала тебя, я не хотела этого... В глазах потемнело. Ему точно не показалось? Прокашлявшись, он перечитал еще раз дабы убедиться. Хотя не очень понимал, кто эти самые «они» и что сделали? и что значит нечистая?

отец снова что-то учинил тебе?

нет это уже неважно. я буду спать спокойно. там нам всем спится спокойно. я люблю тебя Том не знал, что ответить. Внутри мешалось все – и радость от того, что она хоть и не вживую, но сказала ему эти ценные слова, в то время как он сам мечтал сказать их ей, и испуг, и боль, ощущаемая даже через экран, и неверие. Глупенькая девчонка, что ты собралась делать? – метались беспокойные мысли по пространству бесконечно встревожившегося сознания. И что значит «там нам всем спится спокойно»? В голову ударили три молнии, пробили насквозь и погасили в глазах весь этот мир. Том не помнил, как все вокруг остановилось, даже все эти ученики, неторопливо расхаживающие по школе мимо. Но отчетливо помнил лишь то, как сорвался с места и побежал прочь из школы. *** Хелмайн медленно подбиралась к краю, затравленным взглядом окидывая город, развернувшийся внизу. Внешняя рама в ладошках казалась такой большой и холодной, отделяющей мир живых и мир мертвых. Свободных. Ее так привлекала завораживающая низина дорог, домов, машин. Еще шаг – и она уже ничего не почувствует и не увидит. Десять этажей пронесутся как один и схлопнутся на холодном асфальте. Ноги осторожно подбираются к краю подоконника, и все сомнения покидают и без того опустошенный разум. Только затравленный едкой болью и безысходностью. Жуткой безысходностью, помноженной на черную и непроглядную пустоту, которая разом накрыла все хорошее, как твердое одеяло, как купол. Она больше не хотела ничего чувствовать, сочтя, что все светлое, что и перепало на ее долю, было ошибкой. Прекрасной ошибкой. Ее личным наркотиком, у которого есть и смех, и глаза, и имя. Кто лишь одним своим взором был способен всколыхнуть ей тысячи мертвых миров и возродить к жизни, вызвав миллионы не поддающихся законам логики эмоций. – Пожалуйста, делай так чаще. Улыбка тебе очень идет, кепочка. А еще тебе очень идет моя рубашка, знаешь, мне нравится, как смотрятся на тебе мои вещи. – Это потому что я в них похожа на огромного снеговика? – Это потому что в них ты светишься ярче солнца. Я даже не боюсь ослепнуть. – В случае чего, я буду твоими глазами. – Ты будешь моими глазами, моей душой и сердцем. Если бы он не смотрел на часы, то смело бы полагал, что преодолел расстояние от школы до ее дома за пять чертовых минут. Ноги невозможно ныли от бега, но Том в сердцах поблагодарил все свои предыдущие тренировки, научившие его выносливости. Как же мешал за спиной ебанный рюкзак, но это казалось такой мелочью по сравнению со всем происходящим. лишь бы она ничего не натворила В едком напряжении все еще витала душащая неизвестность, пока Том дожидался чертового лифта. Палец зажимал «10» до посинения, пока двери не закрылись, и кабину не стало тянуть вверх. На этаже было тихо, и парень сразу же узнал нужную дверь. Дернув ручку, обнаружил, что она, на удивление, не заперта, и это было на руку. Скинув рюкзак в коридоре, парень стал оглядывать комнаты, в которых была гробовая тишина. Никого и ничего. Понесся дальше. И все как в замедленной съемке. Голова похолодела. В груди сковалось все льдом. Руки онемели. Сердце остановилось вместе с горячей пульсирующей кровью, не разогнавшейся по телу. Его ужас, плескавшийся в глазах, расширил радужки и вывернул до максимум всю бушующую тревожность. Стал силой, подтолкнувшей с коридора до чертового подоконника. Хелмайн стояла на нем, почти на самом краю, держась за внешнюю раму. Смотрела вниз и впускала в квартиру ветер, в то время как сама была всего лишь в домашних шортиках и футболке. Замерзнет же. Том замер в опасной близости от ничего не подозревающей девушки. Нужно было действовать, пока не поздно, и моментально схватился за ее лодыжку, таким образом, чтобы она дернулась и упала прямо ему на руки. Успел! Женские вопли заполонили комнату сразу же. Парню понадобилось приложить усилия, чтобы совладать с брыкающейся во все стороны девчонки, вдобавок выкрикивающей что-то непонятное. – Чшш, тише! Локтём попытался закрыть окно, чтобы исключить дальнейшие попытки и банально не было холодно. Хелмайн кричала, рыдая в голос, и пихалась, пытаясь вырваться, но Том сдерживал. – Отпусти меня! Пустите меня, уроды! Не надо, пожалуйста! Не надо! Ее лицо было прикрыто волосами. Том пришел в ужас, когда с трудом усадил ее на кровать, а сам пригнулся на корточки, чтобы увидеть ее. На щеке новый синяк, губы иссушены, кожа покраснела от слез. Взгляд бегло прошелся и по бедрам, почти всем усеянным различными ссадинами и такими же синяками. – Черт, ты чего удумала? ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! – потряс за плечи в неспособности прийти в себя. Тома трясло как в лихорадке, но ощущения были хуже. Девушка едва не подпрыгнула, как от удара током. Моргнула, не понимая, где она и что она и кто перед ней, – Чшш, тише. Это я, Том. Что это только что было? А если бы я не успел... А ЕСЛИ БЫ Я НЕ УСПЕЛ?! – голос сорвался на крик, но скорее не в ее адрес, а в свой. Перед глазами у Тома все еще крутилось невозможное. В обеих ладонях полуопущенная голова вздрогнула, разразившись новым запалом тихих рыданий. Ее будто парализовало. Слезы не кончаются, голова упала в подушку. Том растерялся, не зная, что делать. Всего лишь гладить ее по спине и чувствовать, как она дрожит. Неизвестность сейчас сожрет его заживо, – Приподнимись, пожалуйста... – решил, что его столь агрессивный тон пугает девчонку, а потому смягчился. Но он немало перенервничал! – Вот так, хорошо... Девочка моя, что все это значит?.. Что случилось? Объясни, я ничего не понимаю... – рука скользнула по щеке, касаясь волос. Глаза стеклянные, не выражающие ничего. Тому все еще страшно. Губы зашелестели, невнятный звук вырвался из девчонки. – Они... они, Том... Их... Их было... Четверо... Мой брат... Здесь... В-вчера... Они... Том... Я, я... Предала тебя.... Такое не... Не прощают, Том... – Чшш, не продолжай, тише, тише, – конечно, он все сразу понял. И застыл в ужасе, поняв, откуда на ее теле эти страшные отметины, изуродовавшие его девочку. Конечно, он чувствовал что-то неладное. Что-то плохое. Ему даже вчера казалось, что кто-то звал на помощь. Она звала, но он не пришел. Не защитил, не уберег. Рот приоткрылся от немого шока. Том резко, что есть сил прижал к себе обессиленную девчонку, жарко и отрывисто дыша ей чуть ли не в самое ухо и усыпая ее макушку поцелуями. Она зажмурилась, не желая этого видеть. – Отпусти меня, Том... – буркнула еле слышно, но затем хрипящий голос прорезался, и она оттолкнула его от себя, – Нет! Нельзя! Я нечистая! Я нечистая для тебя, не прикасайся, нет! Я не могу так! Я предала тебя! Я должна умереть! Я должна умереть! Зачем ты вообще пришел... Зачем ты вообще здесь?! – сквозь слёзы. – Зачем я здесь?.. Я здесь, потому что чувствовал, что с тобой что-то происходит! Как бы ты считала, что бы я чувствовал, если бы Я НЕ УСПЕЛ? Как мне было бы жить с этим?! Как?! – в обеих ладонях снова оказалось ее заплаканное лицо, – Я не могу поверить, что это говоришь ты! Ты выбираешь путь слабого человека? А как же я, солнце? Ты не предавала меня, это не так! А те, кто это сделал, будут гореть в аду, я обещаю тебе! Кто сказал тебе, что ты нечиста? Да ты самый прекрасный, самый чистый человек на земле, слышишь? Ты стала моим смыслом, да даже больше! Ты даже не представляешь, во что бы превратилась моя жизнь, если бы ты так поступила! Я бы не медля прыгнул следом, и плевать абсолютно на все! Она так же дрожала и плакала, пытаясь свернуться в комочек и быть как можно незаметнее. – Чшш, – успокаивающе шептал он, поглаживая по спине и по щекам, – Тише, тише... Ты в безопасности. И всегда в ней будешь, пока я рядом. Я никогда больше не дам тебя в обиду, слышишь? – Я... Ужасна, Том... Они... Они... Воспользовались мной как... Как шлю-шлюхой... Я недостойна тебя... Я недостойна жить! – Послушай меня, моя девочка, неужели это бы все решило? – палец собрал крупную горячую слезу, – неужели шагнув туда, тебе стало бы лучше? А мне каково? Ты и не представляешь, с какой скоростью я несся сюда, и опоздай я хоть на минуту, то я бы никогда этого себе не простил! Не пережил бы этого, потеряв тебя навсегда! Не пе-ре-жил! – уже едва не кричал, прислоняясь лбами. Голос дрожит. Еле держится, – Но знай, – тяжелый выдох, – если ты захочешь упасть туда, то сначала толкни меня первым, потому что так будет правильнее! Я не могу свыкнуться с мыслью, что мой любимый человек мог бы так просто отказаться от всего и покончить жизнь самоубийством, не могу! Бей меня, толкни в пропасть, издевайся, выстрели мне в висок, но я все равно буду зависим от тебя и ждать тебя каждый чертов день даже там, где бы ты больше никогда не появилась. Я люблю твою злость, я люблю твой смех и все твои слезы, люблю, когда ты носишь мои вещи и пытаешься нелепо шутить, кепочка, ты и не представляешь, что сделала со мной за все это время! Ты показала мне, что я могу быть таким же как и все, тоже умею любить, сожалеть и быть серьезным, а не безгранично бегать по забавам и сорить деньгами. Ты научила меня этому! Я люблю то, как ты порой называешь меня негодяем и лжецом, и назови меня им еще раз, но окажешься не права. Я люблю твои поцелуи, твой смех, сопение под боком, твое доверие, твои зеленые глаза, я люблю тебя! Она все так же всхлипывала, глядя куда то в пол. – Но ты бы все равно этого не сделала. Потому что я знаю, что моя девочка сильная. И всегда ею будет. И я здесь для того, чтобы ты всегда была уверена в этом. А стоило этим уродам надругаться над тобой, то ты сломалась, как хрупкий хрусталь. Нет, милая, ты не сломалась. Этого хотели они, но у них не вышло. И не выйдет до тех пор, пока я буду рядом. Потому что я люблю тебя, черт возьми! Ты не понимала этого и не верила мне, но это так! Целовал в щеки, в нос, в лоб. Все влажное, трясущееся, как лист на осеннем ветру, вот-вот готовый сорваться с ветки. – Том... Том... – она бормотала как в бреду, как в тумане. И сжимала на плечах его толстовку что было сил в хрупких ручках. Ему все равно, если на воротнике останется огромное влажное пятно от слез. Сейчас это так неважно. Он обнимал ее так, как не обнимал прежде до этого, отчаянно прижимая к себе и оглаживая спину, плечи, затылок, и при этом оставляя маленькие поцелуи. Все, чего хотелось Каулитцу в данный момент – забрать ее куда-нибудь, далеко-далеко. Где никто не достанет и не причинит боль. Где будут лишь они, в собственном уютном мире, огороженном от всего действительного мира. И он принял решение. – Скажи мне, кто это сделал. Скажи мне, кто они, и я уничтожу их, – со всей серьезностью в голосе отчеканил Том, вглядываясь в лицо девушки. – Не-не надо... Пожалуйста... – Надо. Очень надо, солнце. Мой отец работает с лучшими юристами в городе, и этих тварей обязательно найдут, и они понесут самое жесткое наказание. – Это друзья моего брата... Я не знаю их имен. И ничего уже не помню. Том, пожалуйста, забери меня отсюда... Еще одна слезинка скатилась по ее щеке. Парню уже хотелось рвать и метать. Убить этих подонков, кто сотворил такое с ней. Хотя, их мало убить. Но это позже. Сейчас главное, чтобы его девочка была в безопасности и больше ничего никогда не боялась. Она сжималась в комочек до болезненного скрежета в сердце Тома, и чтобы как-то притупить эти ощущения, накрыл ее губы, утянув в негрубый, но умоояющий поцелуй. Руки обвили шею, потеребили косицы. Такой знакомый, почти родной запах. Такой же, как и у его рубашки, валяющейся позади. И именно ею Том накрыл хрупкие плечи, чтобы теперь его девочка уже точно не от чего не пряталась. Поцелуй становился все более отчаянным и глубоким, будто последним, что она успела бы сделать. Пальцы прошлись по спине, огладив. Прижалась ближе, теснее чувствуя объятия. – Я... Я люблю тебя, Том... – с полуулыбкой-полуплачем шепнула Хелмайн, уткнувшись носом в плотную косицу за ухом. И стиснула руки на шее еще плотнее. – Я люблю тебя, кепочка... – теплым выдохом во взъерошенную макушку и маслом на сердце. – У нас будет все... Все, что ты захочешь. А я буду с тобой жить, хочешь? У нас будет совершенно другая жизнь. В свете, в тепле, в безопасности. Я убью любого, кто обидит тебя и доведёт до слез. Даже если им окажусь я. Пойдем, пойдем... Обещаю, больше не буду разбрасывать вещи по углам и громко слушать рэп. Не буду палить кухню, потому что готовлю неважно. Если захочешь, это будешь делать ты. Ты будешь свободной и я сделаю все, чтобы еще и счастливой. Он держал в объятиях тростиночку, которая сломалась бы от малейшего дуновения ветерка. Хелмайн дрожала уже меньше, но все же отчаянно сжимала толстовку парня, приютив голову у него на груди и прижимаясь как котенок. *** Том снял почти все деньги со своего счета, к которому отец запрещал прикасаться, аргументируя тем, что эти заветные суммы были отложены на учебу в университете. Плевать. Парню давно хотелось съехать и начать новую жизнь, невзирая на чужое мнение. И уже два месяца длилась их новая жизнь. Конечно, Том привык к масштабам роскошного родительского коттеджа, но и в квартире было неплохо. Девушка осваивалась на новом месте, теперь уже имея возможность засыпать спокойно. Иногда Том и заходил в дом к родителям, чтобы проведать младшего брата, маму и еще раз поймать на себе неодобрительный взгляд отца. И это ты выбираешь вместо учебы? Ты не смеешь так безрассудно распоряжаться деньгами, и ради чего? Ради этой профурсетки, которых у тебя было не счесть? Я знаю, что делаю, отец. Если вопрос в деньгах, то окей, не проблема – я устроюсь куда-нибудь и буду снимать нам квартиру сам! Без твоих нравоучений! А в твой грёбаный финансовый университет я поступлю только через свой труп! И кем ты будешь без высшего образования? Кому я смогу спокойно передать свое дело?! Почему ты позволил ей загубить свою жизнь?! Я буду любящим, понимающим и ответственным. Она – и есть моя жизнь. Хотя кому я рассказываю... Тебе всегда было похуй на мои цели и желания! Герр-Каулитц старший, узнав всю предысторию, хоть и скривился, но исполнил просьбу сына, чтобы найти тех уродов и наказать по всей строгости. Конечно, повозиться пришлось. Упрощался процесс тем, что за этим стоял брат Хелмайн, и благодаря ему удалось выйти на всех виновников. И Том не успокоился до тех пор, пока наказание не пришло в исполнение. *** Вечером они так же не выключали свет, как и делали раньше. Подготовка к экзаменам шла полным ходом, и Хелмайн, читая что-то вслух, иногда улыбалась, смотря на Тома в упор. Как он, застыв с бутербродом во рту, пялился в книжку и деловито хмурил брови. На столе лежало множество раскрытых учебников и тетрадей, от которых мозги плыли уже у обоих к концу дня. И прижимаясь к парню перед сном, Хелмайн так же утыкалась носом ему в грудь и хихикала в футболку, слушая очередные потешные истории от Тома. Они были лучше любых сказок или повестей. Том склонился ближе, чтобы пожелать девушке спокойной ночи и заодно спросить свое коронное «Мне остаться с тобой или же на диван?» Хелмайн всегда выбирала первое. Как и сейчас. Затем мягко приближалась, прося поцелуя на ночь. Он не отказывал, уводя в объятия и прижимаясь в ответ, а потом подолгу они могли сидеть и просто молчать, прижавшись друг к другу лбами. И это постоянство грело изнутри. – Почему, когда тебе холодно, ты всегда надеваешь мою рубашку? Я же недавно купил классный плед... – Потому что она напоминает мне о тебе, Том, – ладонь мягко скользнула по груди вверх, к шее, а затем остановилась на щеке. Взгляд встретился с его – кареглазым. Немного уставшим, теплым, недоуменным, но таким внимательным. Легкая улыбка тронула девичьи уголки губ. В щеку приземлился протяжный поцелуй. Ладонь провела по волосам. – Ну, я уже давно подарил ее тебе. Как и свое сердце.