Культ тела

Всех, кто когда-либо встречал Фёдора Достоевского, объединяло одно - ночные кошмары с его участием. Этот человек мог морально задавить и уничтожить. Сколько бы он не старался противиться своей природе, ему это нравилось. Сколько чудовищных поступков было за его плечами. Как хищный паук, находил тёмное безопасное место для спячки, пока погода не прогреется, и выжидал. Выжидал, когда жертва осечётся, сделает малейшую ошибку. Окружающих его людей он держал взаперти. Взаперти их же сознания, не позволяя выбраться. Изящно и тонко создавал из них жертв изгнания, жертв, от которых отвернется каждая живая душа. Этот человек был проклят слезами, слезами родных тех бедолаг. Федор лакомился человечиной, без фальша восторжествуя. Его ханжество и в совершенстве отсутствие морали в очередной раз выплыли из глубин. Никто не мог его осудить. Презирающие вгляды, молящие о правосудии близкие погибших видели его насквозь. Беспощадный монстр, жаждущий мяса, искусно рубящий конечности, отделяя плоть от шерховатых костей, умываящийся кровью. Приготовляя печень в первую очередь, дабы усложнить ход следствия, на случай его ареста, который был и вовсе исключен. Так сложнее определить время смерти жертвы, печень остывает в последнюю очередь. Он наблюдал, как глаза бездыханного тела погружаются все глубже в череп, скальпелем разрезая тело. Лишь одного человека пощадило это чудовище. Ивана Гончарова. Его он, так сказать, не доел. Съесть человека, сумевшего заинтересовать его, было воистину моветоном по мнению Фёдора.  Расчистив длинные волосы на голове Гончарова, аккуратно приспустив ветхий ворот рубашки, третируя парня, Достоевский тяжелыми движениями начал гладить волосы Ивана. Губы этого молодого человека кривились в обезумившей улыбке, не тряслись моля о пощаде, а улыбались. Держа волосы на темени, немного приподяв голову, острым лезвием ножа, который Федор держал в правой руке, одним круговым движением отделил кожу от черепа. Избавившись от сухожильного шлема и удалив часть кости черепа, Фёдор отрезал кусочек мозга Ивана. По правде, Достоевский интересовался психохирургией. Ему доставляло удовольствие изучение свойств человеческого мозга, его устройство. В подростковом возрасте он проводил эксперементы над животными, удаляя им ту или иную часть мозга, в дотошности аккуратно и без единой погрешности, наблюдая за именениями в их поведении. Но люди - не животные. По крайней мере, не все. Теперь же Фёдора интересовал лишь человеческий мозг, интересовал во всех его аспектах и проявлениях. В том числе его вкус. Иван Гончаров был прижат к бетонному полу массивными, до ужаса увесистыми цепями. На рваных лоскутках его голубой в полоску рубашки были видны кровь и глубокие раны, содранные этими же цепями. Отварив часть мозга, на глазах его обладателя Ивана, в крепком, насыщенном бульоне, Федор обмакнул кусочек в кляр и быстро обжарил во фритюре. Он позаботился о том, чтобы мозг не был пресноватым. Достоевского ни капли не заботило, что поедание человеческого мозга грозит развитием смертельной формы энцефалопатии. Глаза Фёдора отражали свет от лампы, они светились подобно глазам хищника во мраке леса. Положив уже приготовленную часть человечьего мозга на блюдце, аккуратно отрезав, и медленно, будто услаждаясь предвкушением его блюда на языке, Федор поднёс аккуратной ажурной вилочкой для десерта мозг к губам, вдыхая ели уловимый аромат. Проглотив же мозг Ивана Гончарова, счастье Фёдора впервые за всю его жизнь не было соткано из иллюзий. Оно было самым что ни на есть настоящим. "Великая любовь неразлучна с глубоким умом." Эта фраза вырвалась из уст Ивана. Избавлю себя от описания дальнейшего развития событий, скажу лишь в кратце. Фёдор Достоевский, впервые и в последний раз испытал человеческие эмоции. Испытал счастье, и любовь к человеку, давшему ему это блаженство, неуловимое и неподвластное. На сегодняшнем балу вселяющее ужас с неземной жестокостью создание было бестактно опрокинуто на пол, подхвачено и втянуто в сумасшедший танец. Было в этом танце что-то новогоднее.. сказочное, в каком то смысле. Быть может, снег за окном, укрывший ели, играл в этом роль. Как играл и Николай, нервозно, с нетерпением. Будто бы маленькие неуклюжие звездочки сыпались в глазах Гоголя, но слишком насмешлива была его улыбка, которую он так старался сдержать. Нечто детское и озорное было в этом человеке, одновременно настараживающее и притягательное. Федор же, в цепкой хватке, чувствовал себя не в своей тарелке, радостная мелодия будто бы укрывала за собой истлевшую, давно забытую беззащитность. Лишь скепсис вызывало происходящее и ни грамма радости. Но дергающиеся, озябшие ладони, в такт музыки, не давали сосредоточиться. Для очевидцев сей картины танец казался иллюзией. Николай язвительно осудил глазами запнувшегося Фёдора, лицо его скривилось от недовольства. Второй лишь взволнованно сглотнул и продолжил вливаться в ритм танца гетерохромного. Обнажив зубы, тем пожаловавшись на придирчивость и нетерпимость.