Культ тела

Николай Гоголь отпустил подбородок Фёдора. Темнота сгущалась, но звуки в подвале обретали чудовищную чёткость: скрип шагов по бетону, лязг металла, тяжёлое, прерывистое дыхание... не его собственное. –Я долго думал, как сделать наш момент истины... совершенным, голос Николая приобрёл сладостный оттенок. —Только представьте: освобождение через полное падение. Но для полёта души нужно сперва коснуться дна. Он отошёл в сторону. Послышался звук ржавого болта, сдвигаемого с места, и скрежет тяжелой железной двери, открывающейся в соседнее помещение. Оттуда пахло сыростью и страхом. Через мгновение Гоголь втащил в центр комнаты другой стул, а на нём — фигуру, также связанную. Этой фигурой оказался супруг нашего Достоевского – Иван Гончаров. Николай подошел к бесчувственному Ивану и резко дернул его за волосы, запрокинув голову. Бинты на виске проступили темным, подсохшим пятном — след от удара тростью на балу, вероятно. Фёдор, превозмогая слабость, с огромным усилием приподнял голову. Сквозь мутную пелену перед глазами он пытался разглядеть происходящее. –Этот человек помеха. Он задает вопросы. Он смотрит слишком внимательно. Он пытается вставить свои пальцы в щель между нами. И со всеми помехами я поступаю одинаково. Устраняю их. Чисто, быстро, без лишнего шума. Он станет той самой жертвой, которая освятит наш союз. Кровь это ведь чернила жизни, не так ли? И ею будет написана наша последняя глава. Он повернулся к Федору, и в его разноцветных глазах плясали отсветы безумия. –Сегодня у меня праздник. И я чувствую себя... щедрым. Он жив только потому, что я ждал вашего пробуждения. Чтобы вы стали свидетелем. Гоголь вынул тот самый отточенный нож, который точил, напевая. Лезвие поймало тусклый свет и блеснуло синевой. —Я хочу стереть эту надежду. Чтобы в вашем мире остался только я. —Не трогай его.. хрипло вырвалось у Федора. Цепи звякнули, когда он попытался рвануться вперед, но тяжелое железо неумолимо держало его на месте. Беспомощность была абсолютной. —О, я не просто "трону", прошептал Гоголь, почти ласково. —Я подарю вам этот момент, чтобы вы запомнили: ваше молчание, ваше сопротивление, ваше упрямство имеют цену. И цена эта — чужая жизнь. Он даже не стал торговаться. Не предложил выбор в обмен на покорность. Это было уже не предложение, а ритуал. Наказание за уже совершенную "вину" — вину Федора в том, что он не был его с самого начала. Смотрите, мой ангел. Смотрите, как легко рвётся эта плёнка, что зовётся жизнью. Как она несовершенна и бренна в сравнении с тем, что между нами. Гоголь не стал медлить. Он взял Ивана за волосы, откинув его голову назад, обнажив уязвимое горло над воротником сюртука. Гоголь провел лезвием одним точным, глубоким движением. Не яростным, а почти хирургическим. Кровь хлынула темным потоком, заливая бинты на шее, сюртук, грязный пол. Тело Гончарова дернулось в последней судороге, а затем обмякло. Федор закричал. Это был нечеловеческий звук, полный ужаса и протеста, сорвавшийся из самой глубины души. –НЕТ! Но его крик растворился в тихом, влажном звуке разрезаемой плоти. Тёплые брызги ударили в лицо Достоевскому. Он зажмурился, почувствовав солоноватую влагу на губах и веках. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Ее нарушал лишь тихий, мерный звук капающей крови. Когда Фёдор снова открыл глаза, картина предстала перед ним в ужасающей ясности, будто сам шок на мгновение вернул ему зрение. Гоголь стоял, залитый алым, с блаженной, экстатической улыбкой на лице. Его разноцветные глаза сияли чистейшим восторгом. Он смотрел не на угасающее тело на стуле, которое ещё слабо конвульсировало, а на Фёдора. —Видите? Теперь между нами никого нет. Никаких посторонних взглядов. Никаких вопросов. Только я. И только вы. Вот он... момент истины, прошептал Николай, и в его голосе звенели слёзы счастья. –Он умер за вас. Он умер для вас. И теперь его смерть навсегда свяжет нас. Она — наш соучастник. Наша тайна. Наше брачное ложе. Федор не мог отвести глаз. Его взгляд был пригвожден к темной луже, растекающейся из-под безжизненного тела. Весь мир сузился до этого пятна, до звона в ушах, до холодного железа, впивающегося в запястья. Он не чувствовал страха больше. Он чувствовал ничто. Глубокую, всепоглощающую пустоту, в которой гасла последняя искра. Николай подошёл к Достоевскому, окровавленной рукой лаская его щёку, смешивая чужую кровь с потом на его коже. —Он умер, потому что вы были для меня дороже. Потому что я хочу вас всего, без остатка, без прошлого, без связей. Вы чисты. Очищены этой кровью. Теперь вы понимаете, да? Свобода не в том, чтобы убежать. Свобода в том, чтобы принять свою сущность. Я — ваш палач и ваш ангел-хранитель. Вы — моё спасение. Мы вышли за пределы добра и зла, в место, где есть только мы. И это... он кинул взгляд на бездыханное тело, —всего лишь ступенька. Первая жертва на алтаре нашей вечности. Гоголь прижал окровавленное лезвие ножа к губам Достоевского в чудовищном подобии поцелуя. —А теперь, мой ангел... теперь, когда надежды не осталось... мы можем начать по-настоящему. Начнем с того, чтобы вы привыкли к виду крови. Моей будущей крови за вас... и вашей — за непослушание. Он потянулся к столику, где лежал шприц с остатками красной жидкости. —Урок первый окончен. Приступим ко второму.