Show me

Кацуки не знает, нахрена он согласился. Просто в какой-то момент промелькнуло предложение, и он, пребывая в добром расположении духа, бездумно бросил «а давай». Что теперь делать с этим «давай» он понятия не имеет. Они встречаются уже с год. Съехались чуть больше месяца назад, и его до сих пор подбешивают периодически проклевывающиеся, как грибы из влажной почвы после дождя, грязные носки на полу спальни или гостиной. Своевременно устроенный скандал уменьшает их урожай с каждым разом, но Эйджиро находит другие способы расшатать душевное спокойствие Кацуки. То посуду забудет помыть, то подушки поменяет местами. Кацуки нравится. Это не дает заскучать. Хотя признавать вслух он этого не собирается. Как не собирается признавать, что его любопытство далеко от наигранно безразличного «ну что там», какое он бросает в сторону спальни, нетерпеливо дожидаясь, пока все будет готово. — Сейчас-сейчас, еще минутку, — доносится сосредоточенный, но почему-то веселый голос Эйджиро, и Кацуки, фыркнув нечто матерное, возвращается взглядом к выключенному телевизору. Смешно, но он ловит себя на том, что прислушивается. И злится, что по тихим шорохам ничего не может разобрать. Ладно, хватит себя накручивать. Это будет просто новым опытом. В конце концов, Эйджиро всегда был отличным любовником, достаточно чутким и обходительным, чтобы не провоцировать Кацуки и не доставлять дискомфорта, достаточно инициативным и сильным, чтобы не чувствовать себя ответственным за каждый общий вздох в постели. Они были на равных. После нескольких отношений, в которых Кацуки приходилось постоянно контролировать ситуацию, эти были как глоток свежего воздуха, где от него не ждут постоянного решения всех проблем. И «скользящий график» совсем не высокая цена, которую приходится за эту свободу платить. Хотя, в первый раз смену позиций Кацуки пережил скорее через силу, чем из искреннего желания. Но все прошло лучше, чем можно было ожидать, и постепенно он втянулся. И теперь Эйджиро, видимо, решил втянуть его еще в какую-то авантюру. — Все, идем. Кацуки подрывается с места быстрее, чем положено тому, кому все это не интересно. Поспешно взъерошивает волосы, стараясь удержать себя в руках. На нем легкие домашние шорты и футболка, которая скоро уже прикажет долго жить — трикотаж на ней совсем истончился, но Кацуки как-то привык к ней и руки все не доходят купить для дома что-то новое. Эйджиро почему-то не спешит открывать ему дверь спальни, и Кацуки несколько секунд переминается с носка на носок прежде, чем подать голос: — Че, прям заходить? — Ну, если боишься, то можешь и не заходить, — беззлобно откликается Эйджиро, и Кацуки, вспыхнув, открывает дверь с ноги. С хера ли он чего-то боится? Просто когда приглашают, то хотя бы дверь оставляют открытой! Комната встречает его легким полумраком — задернуты непропускающие свет шторы. Кацуки нужно пару секунд, чтобы привыкнуть к новому освещению, пока его цепкий взгляд шарит по всей спальне. К своему удивлению, он не находит никаких изменений. Ничего нового, кроме веревок, оплетающих ножки кровати и уходящих под покрывало. Кацуки щурится, прикидывая, что оно скрывает под собой. Заглянуть и выяснить явно не получится — Эйджиро сидит на краю кровати, скрестив ноги, и улыбается. Провокатор, блядь. — Нахуя это? — показательно наплевательским тоном спрашивает Кацуки, кивая на веревки. — А, это на всякий случай, — отмахивается Эйджиро. — Посмотрим, как пойдет. Может, и не понадобится. У Кацуки жевательные мышцы чешутся от этого «может». Быть связанным это, наверное, последнее, чего ему хочется, просто потому, что он понятия не имеет, что будет потом происходить. Будучи на свободе он в любой момент сможет прервать игру, если что-то пойдет не так. А там его мнения можно будет и не спрашивать. — Лучше бы без этого, — Кацуки недоверчиво косится на веревки прежде, чем вернуться взглядом к Эйджиро, который выглядит на удивление расслабленным и спокойным. — Сегодня не будет ничего особенного, — отмахивается Эйджиро. — Просто поработаем на послушание и наказание за отказ. — От этих слов у Кацуки под коленями проскальзывают мурашки. — Звучит приемлемо? — И как часто мне надо слушаться, а? Я могу быть той еще скотиной, — с вызовом отзывается Кацуки, продолжая раскладывать в своей голове фразу Эйджиро на атомы, пытаясь найти, что его так триггерит в ней. Эйджиро смеется: — Зависит от того, насколько сильно тебе хочется быть наказанным. Кацуки отвечает коротким «хе» и проводит языком по внутренней стороне зубов, словно пересчитывая их. Фраза «быть наказанным» Кацуки не нравится. Она уязвляет его гордость. «Поработаем на послушание» звучит как-то обстоятельно и серьезно и внушает то ли уважение, то ли доверие. Кацуки напоминает себе, что имеет право отказаться в любой момент. Блядь, нужно было все-таки разобраться в смысле этой игры. Потому что если смысл провоцировать Эйджиро и вести себя в контру ему, то это одно, если, наоборот, не нарываться, то другое. Очень интересно, но нихуя непонятно. Но, в конце концов, Эйджиро же не сможет заставить Кацуки делать то, что он не захочет? — Ладно, блядь, — фыркает Кацуки в сторону. — Никаких унижений, ясно? — видел он пару роликов на эту тему, не зашло. — Что мне делать? Эйджиро чуть слышно хихикает, а потом указывает на постель рядом с собой: — Для начала сядь. Херня вопрос, но воздух Кацуки вдруг кажется густым и наэлектризованным. Они уже начали? Что, блядь, происходит? В предложении Эйджиро нет ничего невыполнимого, и Кацуки медленно садится на одеяло, но чуть дальше предложенного места. Буквально сантиметров на пять-десять, чисто из внутреннего принципа. Судя по ласковой усмешке Эйджиро, маневр не остался незамеченным. — Расслабься… — Я расслаблен, — тут же огрызается Кацуки, пойманный этой фразой с поличным. Эйджиро смеётся не скрываясь: — Давай честно, ты на взводе. Я давно не видел тебя таким даже на миссиях. — Его тон постепенно становится мягче. — Нам некуда спешить. Кацуки недовольно кривит губы. Меньше всего на свете ему нужны долгие разминки и чье-либо снисхождение. Он же вроде четко спросил, что надо делать. Чего теперь яйца мять? Эйджиро протягивает ладонь к Кацуки: — Дашь мне руку? — Бля, — Кацуки выразительно закатывает глаза, но все же накрывает пальцы Эйджиро своими, — Ты решил врубить ебаные розовые сопли? Эйджиро, не меняя улыбки, опускает взгляд к руке Кацуки. Его пальцы проходятся по костяшкам, между ними, оглаживают запястье и ладонь, и Кацуки нравятся эти любующиеся, медленные касания. Это занимает у них с минуту, и вторую руку Кацуки отдает Эйджиро без лишних вопросов. Он любит эти прикосновения. Его запястья и локти часто ноют после тяжелых миссий, и такого рода массаж давно стал чем-то интимным. Никто не знает, что Кацуки, час назад расправившийся со злодеями и взорвавший десяток гаубиц глазом не моргнув, потом откисает дома в объятиях любовника, который выглаживает ему руки. Постепенно напряжение исчезает из-под лопаток. Это же просто игра, да? Кацуки следит за пальцами Эйджиро, что движутся без спешки, и пробует ответить взаимностью. Не выходит — положение рук без резких движений, но сразу же меняется на такое, что инициатива невозможна. И за нее теперь или драться, выдираясь из ласк, или оставить как есть. Монотонность и привычность больше подходит под «оставить как есть». — Кацуки, — Эйджиро возвращается к нему взглядом, отвлекая от контакта. — М? — Еще раз выслушай правила, — Кацуки морщится, потому что слово «правила» дробит ему зубы изнутри еще с UA. — Твоя задача здесь: быть хорошим мальчиком. — Кацуки едва не скрипит челюстью. — А значит, никакой ругани и никаких криков, — голос Эйджиро все такой же ласковый и уютный, но в нем есть что-то, что отличает его от их обычных вечеров. — И никакого непослушания. Ты делаешь то, что я тебе скажу. Если ты не делаешь — я тебя наказываю. Если все происходящее будет для тебя слишком, то просто останови меня. Понятно? Так, вот в чем отличие тона. Он, блядь, только сверху кажется мягким, подложка твердая как никогда раньше. Это не очень вяжется с тем, как нежно двигаются пальцы Эйджиро, и Кацуки ловит рассинхрон ощущений. Он строит демонстративную гримасу отвращения, потому что… да, просто потому, что, блядь, когда это к Кацуки можно было применить слово «хороший?». Эта характеристика противоречит самому факту его существования. Да и не слушается Кацуки никого в жизни! Он соблюдает субординацию, не более. — Слишком сложно, Кацуки? — заботливый, но все равно твердый голос Эйджиро выдергивает его из раздумий. — Понял, не тупой, — ворчит Кацуки в ответ, сосредотачиваясь на озвученном задании. — Никакой ругани, — еще раз подчеркивает Эйджиро, и Кацуки раздраженно выдыхает. В глаза Эйджиро в этот момент он старается не смотреть, потому что если быть объективным, то он в косяке. Если оправдываться, то ему не запрещали огрызаться. Мысленно пометив себе никогда не соглашаться на что-то, о чем он не осведомлен, Кацуки нервно облизывает губы и возвращается взглядом к Эйджиро: — Я понял. Эйджиро или под дурью, или в принципе родился обкуренным, потому что его как обычно не беспокоит вызов, с которым ему отвечает Кацуки. За весь год их встреч и отношений Кацуки не удалось спровоцировать его на агрессию. И сейчас тоже не получается: — Молодец, — по шее против собственной воли устремляется тепло, которое Кацуки торопится скинуть, резко дернув плечами. — Продолжай в том же духе, и, я обещаю, ты получишь награду. Кацуки неопределенно хмыкает в ответ. Ну, трофеи никогда не были его слабостью, хотя если смотреть на это как на соревнование, то, может, и будет не так странно. Эйджиро подносит его пальцы к губам, но поцелуя как такового нет. Он просто касается, вдыхает запах Кацуки: — Погнали, — он чуть подталкивает руку Кацуки к краю кровати, намекая, что игра начинается и пора слезать с насиженного места. — Раздевайся. Кацуки поднимается и вдруг ловит себя на смущении. Это так странно и глупо, что хочется дать себе пощечину, восстанавливая трезвость ума. Они видели друг друга обнаженными в душевых и раздевалках еще со школы. После секса они шляются по дому голышом, это нормально и привычно. А вот сейчас под пристальным, вроде как покровительственным взглядом Кацуки чувствует себя… уязвимо? Отчасти. Ладно, чувствовать себя можно как угодно, а цель их игрищ никто не отменял. Кацуки упирает взгляд в гладкую штукатурку стены и стягивает с себя футболку. Сложить ее привычным движением не получается, и Кацуки, чтобы не палить собственную неловкость, просто кладет футболку на угол прикроватной тумбочки. Домашние шорты сопротивляются в пуговице, и он возится с ней, сдавлено ворча сквозь зубы, стремительно понижая громкость недовольства. Ебучие правила. Наконец, шорты отправляются к футболке, и Кацуки на мгновение замирает, прикидывая, а нужно ли избавляться от белья. — Ну? — чуть скучающим выжидающим тоном подталкивает его Эйджиро к правильному решению, и Кацуки, прикусив язык, чтобы не гавкнуть в ответ «хуй-ну!», стаскивает с себя боксеры. Оставив их вместе со всей остальной одеждой, он разворачивается лицом к Эйджиро, запрещая себе стесняться, и смотрит на него, вздернув подбородок. Получите и распишитесь, блядь! Эйджиро выдерживает несколько секунд, проводя осязаемым взглядом по торсу Кацуки сверху вниз и обратно: — Молодец, — Кацуки щурится, показывая, что это вот пока он на это купиться не готов. — Прекрасный вид. Я думал, тебе понадобится больше времени. Кацуки только тихо фыркает в ответ, и Эйджиро снова делает вид, что не заметил этого завуалированного протеста. Думал он, ха! Внутренний перфекционизм Кацуки требует справляться с этой смущающей ситуацией и справляться хорошо, поэтому он игнорирует мурашки по спине и тепло, разливающееся под кожей. Эйджиро поворачивается к подушке, быстрым движением перемещает что-то из-под нее теперь уже под одеяло. В следующий миг подушка тихо хлопается об паркет у ног Кацуки. — На колени. И смотрит с улыбкой и хитрецой. Кацуки принимает вызов. Это, конечно, странно, но без подушки было бы как минимум неприятно, а так ясно, что их игра будет безопасной. Эйджиро прикладывает к этому достаточно усилий, и Кацуки может это оценить. Но стоять у кровати перед Эйджиро на коленях некомфортно. Непривычно. Кацуки чуть мельтешит взглядом по постели, стараясь догадаться, что там припрятано под одеялом, и начинает злиться. Его положение дурацкое, неудобное, и непонятно, куда девать руки. По швам? Перед собой? Только, блядь, не за спину бы. — Хорошо, — поддерживает его голосом Эйджиро. — Ладони на колени. Закрывай глаза. — Кацуки выполняет команду с шумным вздохом. — Теперь тебе нельзя смотреть. — Не очень-то и хотелось! — И больше не шевелись. Сможешь? Кацуки чуть кивает, жмуря глаза. Он уверен, что Эйджиро что-то задумал. Темнота обезоруживает, лишает возможности предугадывать. Кацуки обращается в слух. Он слушает ушами, впитывает тихий воздух комнаты кожей, стараясь почувствовать то, что будет, еще до того, как это случится. В паху приятно теплеет в ожидании, и это не то, что помогает ему чувствовать себя независимо. Кацуки нервно выдыхает сквозь зубы, злясь на самого себя. Обычно в такие моменты они уже делят воздух на двоих, и необходимость ждать в неизвестности его бесит. — Отлично, — пальцы Эйджиро касаются его виска, и электрические искры устремляются по направлению роста волос. Блядь. Еще. Сука, Эйджиро, тварина, он прекрасно знает, что Кацуки любит эти прикосновения. И сейчас Кацуки внутренне плавится, когда ласкающая рука Эйджиро укладывает прядь волос ему за ухо. Это бесполезный жест, волосы Кацуки такие же неуемные и непослушные, как он сам, они выбьются обратно через пару минут. Но он приятный. Поглаживания по шее и ключицам тоже. В принципе, в этот момент все как обычно. Только поцелуя нет, да Кацуки не может ответить взаимностью. Но жить можно. Ладонь Эйджиро подхватывает его под подбородок, приглашая чуть откинуть голову. Кацуки уступает без лишних раздумий. Он ждет губы Эйджиро возле адамова яблока, ждет его горячее дыхание там, где ощутимо бьется венка. У него уже стоит, и, в принципе, Кацуки готов признать, что в этом ожидании что-то да есть. — Уберешь руки с колен — пеняй на себя, — бесцветно, но уверенно произносит Эйджиро, и Кацуки чуть упирает основание ладоней в колени. Что-то прохладное, гладкое скользит по шее, и Кацуки неприязненно вздрагивает плечами. А когда оно затягивается широкой полосой и защелкивается, превращаясь в ошейник, Кацуки приходится вложить весь самоконтроль в то, чтобы не взметнуть руки и не содрать его к чертовой матери. Потому что ошейник — это блядски. — Сука… — выдыхает Кацуки, вжимая руки в колени. — Попался, — тихо смеется Эйджиро, и Кацуки хочется рычать от этого. Грубые пальцы Эйджиро натягивают ошейник, вынуждая чуть податься вперед. Короткий, почти невесомый поцелуй в лоб убивает. — И что это было сейчас? Его тон едва ехидный и вкрадчивый, и Кацуки вцепляется ногтями в белую кожу ног. Его заводит. Черт, его реально заводит с того, как ощущается натянутая на шее полоска ошейника, с того, как сейчас звучит и действует Эйджиро, и это пиздец. А еще больший пиздец то, что он действительно попался. Черт, черт, черт! Он жмурит ресницы еще крепче: — Ничего, — пиздец! нахуй! Блядь! Но это — в голове. Вслух Кацуки произносит тихо и коротко, — Вырвалось. — Ммм, значит, вырвалось? Эйджиро треплет Кацуки по щеке, и на то, чтобы не уворачиваться, тоже нужны силы. Но потом он гладит пальцами по скуле, по уголку губ, разглаживает переносицу, и Кацуки выдыхает. Сейчас он вернется в русло и просто доиграет по этим ебучим правилам. — Давай попробуем еще раз, — заботливо предлагает Эйджиро. — Пусть ты не справился с первой попытки, но, думаю, стоит дать еще один шанс. Он отпускает ошейник, и в следующий миг короткая боль, граничащая с удовольствием, простреливает от головки члена Кацуки к основанию и в низ живота, как если бы его чем-то щелкнули или ударили. Кацуки на чистом рефлексе отдергивает бедра назад: — Блтвймть! — он успевает сцепить зубы на первой букве, и все остальные нечленораздельные ругательства выдыхаются злым стоном через нос. Ситуация блядская: гордость не позволяет пошевелиться, и пальцы на коленях приходится стискивать уже до боли в мышцах, поганая темнота разгоняет неизвестностью пульс, и возбуждение, вздернутое легкой болью, клубится в паху, расползаясь по телу. Сука, сука, какого хуя?! — Знаешь, — чуть задумчиво произносит Эйджиро, и нервы Кацуки болезненно обжигает с его тона: отстраненного и опустевшего. — Это расстраивает. В следующий миг равновесие потеряно: ошейник резко натягивается, и Кацуки неуклюже валится грудью к Эйджиро на колени. Он замирает в растерянности, не слишком понимая, что именно пошло настолько не так. Он ведь старался. В конце концов, разве кто-то в такой ситуации мог бы лучше? — Ты ведь совершенно не хочешь меня порадовать. Я попросил совсем о мелочи, — ладонь Эйджиро касается подбородка и большой палец проскальзывает в рот, оглаживая зубы и давя на язык. Под ним тут же начинает скапливаться слюна. — Разве это было для тебя слишком? Ответь мне, Кацуки. Кажется, облей его сейчас кто горящим бензином, и Кацуки было бы легче. Эйджиро прав — он не просил многого. Он предупредил. На поле боя Кацуки не нужна секунда, чтобы сориентироваться и отреагировать правильно. Здесь он косячит. В очередной раз косячит и это хорошо, что у Эйджиро достаточно терпения пробовать и возиться. Наверняка, дело только в практике. Но оправдываться — удел слабаков, и Кацуки не собирается этого делать. — Нет, — с пальцем во рту говорить неудобно, и Кацуки чуть спихивает его в сторону языком. — Нет, я могу лучше. Давай еще раз. Как на тренировке — пытаться, пока не получится. Еще раз: не двигаться, не материться, не открывать глаз. Ничего лишнего без разрешения. Поехали. Подушечка большого пальца Эйджиро возвращается на язык и снова давит, вынуждая открыть рот сильнее и провоцируя выделение слюны, которая уже плохо помещается за зубами: — Молодец, — Кацуки сдерживается, чтобы победоносно не расправить плечи. — Это хороший ответ. Короткий поцелуй в уголок губ запускает электричество под кожу. Касаний, Кацуки жаждет касаний, поцелуев, и, блядь, он уверен, что сможет их получить. Их игра достаточно проста и понятна, и, обвыкнувшись с ней, он уверен, что сможет выиграть. — Но нам ведь будет неинтересно играть по тем же правилам, — чуть подув на ухо Кацуки, Эйджиро улыбается во весь голос. — Открой глаза и на колени. Кацуки матерится в мыслях. Сука, он только обвыкся! Какое нахуй «сменить правила»? Он возвращается в прилежную позу на коленях, и Эйджиро тут же поправляет его: — Ко мне на колени, глупый, — похлопывает по ним рукой, словно уточняя. — Ложись. Кацуки нужно несколько секунд, чтобы осознать. Он пялится на Эйджиро долго и бесполезно, задыхаясь в накатывающем на него румянце. Он не может представить как именно лечь и нахуя. В голову не приходит ничего, кроме порки, и он не уверен, что может на это согласиться. Еще больше не уверен, что сможет отказаться. Потому что это где-то слишком за гранью отношений и где-то слишком близко к тщательно запрятанным за дальнюю черепную ямку фантазиям. Он мог периодически смотреть на ласковые игры с отшлепываением на порнхабе, но прикинуть на себя такую же ситуацию — блядь, нет! Он разбит и обезоружен этим приказом, и слишком смущен, чтобы что-либо возразить. И Кацуки забирается на постель, подобрав под себя ноги и оперевшись ладонями и грудью на бедро Эйджиро, стараясь исключить уже нарисованное в воображении продолжение. Все тело — смесь глухой паники и желания продолжать, и тактильный контакт выкручивает нервы до предела. Кацуки старается дышать ровнее, но получается все равно громко и, наверное, Эйджиро может догадаться. Блядь, только бы не догадался! Скулы печет, и Кацуки пялится бездумно в темные складки одеяла, стараясь не шевелиться лишний раз. — Вот теперь ты стараешься, — Кацуки ощущает поглаживания по лопаткам, чувствует как пальцы Эйджиро скользят по его волосам, лаская, и позволяет себе чуть прищуриться от удовольствия. Его усилия оценили, а панику не заметили. Отлично, он может считать себя победителем. Пока, по крайней мере. — Сейчас мы немножко усложним задачу, но в награду за старания я дам тебе возможность выбирать. — Кацуки настораживается в моменте. — Оставить руки или ноги? Он едва успевает напрячь мышцы шеи, чтобы не вскинуться глазами к лицу Эйджиро. Значит, веревки все-таки понадобятся? Сука, быть связанным это унизительно. Особенно, если будут связаны ноги. Но руки… Руки это залог свободы и независимости Кацуки. Это его главное оружие. Представить себя без возможности ими пользоваться — от этого противно болят колени. Тон Эйджиро не предполагает обсуждений, и Кацуки перешагивает себя, уступая. — Руки, — тихо выдыхает Кацуки, медленно расслабляя шею. Эйджиро одобрительно гудит, как умеет только он — без слов, одним голосом на выдохе — и Кацуки ловит эти ноты как волну, что снимает напряжение с его тела. Его слышат — поглаживания не прекращаются, и он может поймать в них ритм. Так легче, так комфортнее, и Кацуки может дышать спокойнее. — Ожидаемо, — ласково подытоживает Эйджиро, и Кацуки почему-то не чувствует разочарования. — Но тогда это пригодится нам несколько иначе, — Кацуки видит, как он тянется к веревке, завязанной на ножке кровати, и тихо выдыхает с искренним нежеланием знакомиться с этим девайсом ближе. Эйджиро или не замечает, или делает вид, что не слышит. — Ложись на спину, ноги согни в коленях. Кацуки предпочитает не думать. Потому что все мысли ведут к жару на щеках и желанию зажмуриться и исчезнуть. Лучше не знать, что дальше — воображение Кацуки может нарисовать что угодно. Эйджиро добивает его очередной командой, стоит устроиться разгоряченной спиной на прохладной поверхности покрывала: — Пятки ближе к заднице и раздвинь пошире. Закрыть глаза никогда еще не было настолько хорошей идеей. Кацуки не хочет знать, как он выглядит теперь — максимально разведя колени в стороны, открывшись и подставившись под взгляд Эйджиро. Блядь, блядь, блядь! Он вжимается головой и плечами в кровать, вцепляется в покрывало пальцами — лишь бы не дать себе волю и не сесть на постели, закрываясь и сохраняя свое личное пространство. Член отвратительно стоит и жаждет прикосновений. Сука, Кацуки весь жаждет прикосновений. Чтобы Эйджиро перестал быть там, и, наконец, был здесь. Дышать. Сука, просто дышать, вслушиваясь в шорох веревки в крепких руках, которые явно знают, что надо делать. Она жесткая и ложится петлями на щиколотку, вокруг и вдоль лодыжки, затем под коленом и, наконец, обхватывает бедро. Эйджиро затягивает ее достаточно плотно, и в момент, когда он протягивает веревку между бедром и икроножной мышцей, коже немного больно. Не настолько, чтобы дернуться или увернуться, но достаточно, чтобы немного поерзать пяткой. Правда, без толку — отодвинуть ступню не выходит. Эйджиро ласково усмехается себе под нос и продолжает возиться с веревками. В начале неудобная только морально поза становится щекотливой физически. Мышцы ощутимо напряжены, и, когда веревка обжигает под вторым коленом, Кацуки все-таки вздрагивает и едва приподнимается на локтях. Возбуждение плавится под узлами и выше, но нетерпеливое «да блядь» удается замаскировать под обычный, может, чуть громкий выдох. — Не лежится тебе? — веселые нотки в голосе Эйджиро лучатся озорством. Он последний раз проверяет сплетенную паутину, чтобы не была свободной и не прилегала слишком плотно, подтягивает Кацуки ближе к краю кровати и резко переворачивает, заставляя опереться на ладони и колени. Пара легких шлепков по внутренней стороне бедра убивают. — Ты практически на финишной прямой, будь спокойнее. Ощущение пусть и частичной, но беспомощности раздирает между стыдливой паникой и неуместным возбуждением. Шлепки по внутренней стороне бедра намекают на необходимость раскрыться, и фраза «почти на финишной прямой» подстёгивает желание всё-таки перейти от смущающей прелюдии к сексу, где все достаточно просто и понятно. Кацуки кивает, дополнительно прогибаясь в пояснице. Член ноет, тело ноет, требуя прикосновений, и бедра тоже протестующе ноют в непривычном положении. Ему просто нужно, чтобы эта неопределенность закончилась. Пусть уже будут пальцы в лубриканте, пусть хоть сразу, без растяжки, но, блядь! — Мило, — от короткого, сухого поцелуя в поясницу прошибает током. Эйджиро ловит это электричество ладонью и пальцами, запущенными в волосы Кацуки, а потом отпускает их, как следует взъерошив, и обходит постель. Он останавливается у противоположного по диагонали угла и демонстративно щелкает пальцами возле своего лица: — Глаза сюда, — и Кацуки уже скорей слышит, чем видит, сосредоточенный на зрительном контакте, как расстегивается пряжка ремня. — И ко мне. Воздух не в легких, он где-то между ребрами и кожей спины, входит и вылетает с присвистом, когда Кацуки, наконец, ловит взгляд Эйджиро. Блядь. Мысленно матерясь и чувствуя себя то ли стыдно, то ли глупо, а от того ещё более стыдно, Кацуки медленно делает несколько шагов по постели. И если руками передвигать получается нормально, то связанные ноги ощущаются… Взгляд снизу вверх, частичная обездвиженность и прямой намек на предстоящий минет смягчают связки в суставах до дурацкой, бессмысленной дрожи, которую невозможно унять. Красные, потемневшие до гранатового глаза Эйджиро манят и смеются, и оказавшись перед ним, Кацуки вдруг физически понимает, где теперь его место. Эйджиро может приказывать и делать все, что захочет — Кацуки перед ним и, несмотря на страх, «нет» или, тем более побег — больше не опция, доступная к выбору. — Умница, вот так правильно, — Эйджиро хвалит искренне, подкрепляя слова поглаживаниями по щеке, отчего скулы Кацуки заливает жаром и очень хочется отвести глаза. — Ну-ну, не нужно так прелестно стесняться. Прелестно? От слова то ли приятно, то ли наоборот, и у Кацуки не получается осознать собственное выражение лица. Он ведь просто пытается играть по правилам, так ведь? Голос Эйджиро ласковый, привычно восхищенный и дразнится без лишнего подвоха, и это хуже, чем любые брошенные в адрес Кацуки гадости. Потому что он не знает, как от этого защищаться. Расстегивается с тихим треском ширинка, и Кацуки размыкает губы, не дожидаясь приказа. Ему кажется, что он его уже услышал. — Очень хорошо. Побудешь послушным еще немного? — Эйджиро проводит головкой члена по губам Кацуки, не дожидаясь ответа, а значит, и вопрос его был риторическим, и Кацуки едва успевает открыть рот пошире, но все равно цепляет зубами крайнюю плоть, когда Эйджиро толкается бедрами. — Еще. И не сглатывай. Это будет пошло. Кацуки всматривается в лицо Эйджиро, стараясь не шевелить лишний раз челюстью, и заново привыкая к вкусу члена на языке. — Я знаю, что ты это умеешь, — добавляет Эйджиро с едва заметным снисхождением и придыханием в голосе. — Просто позволь это сделать более… ммм… небрежным. Этого Эйджиро Кацуки не знает. И, блядь, это горячо. Мокро. Блядски мокро на подбородке, и ассоциации в голове обезоруживают Кацуки ещё больше. Просто подчиняться никогда не было просто. Он мнет пальцами покрывало, прилагает все усилия, чтобы не дернуть челюстью, не увернуться взглядом и, когда пальцы Эйджиро сильнее сжимают его волосы, невольно закрывает глаза, уступая. Видеть Эйджиро сейчас значит видеть свое отражение в его смеющихся глазах, а видеть себя связанного и отсасывающего как экранная шлюха, вымазанная в собственной слюне, Кацуки пока не готов — Сюда, — он слышит щелчок пальцами, но вернуться взглядом невозможно. И голос Эйджиро становится строже, когда он повторяет этот жест. — Кацуки? Ресницы словно слиплись, и приходится наступить себе на гордость, чтобы все-таки посмотреть наверх. Эйджиро, чьи пальцы до сих пор мягко подталкивали Кацуки под волосы на затылке, становятся тверже в своих подсказках: — Глотай. — М! — Ты наказан, милый, — член Эйджиро не задерживается на языке и скользит к горлу. — Кто разрешал тебе не смотреть? Выдыхай. Пропустить глубже сложно. Кацуки выдыхает, расслабляет шею, насколько это только возможно и уступает. Эйджиро делает пару глубоких фрикций, упирая его носом в жесткие волосы на лобке и после возвращается к обычному минету, позволяя восстановить дыхание. Кацуки отвратительно за собственную слабость, за очередной проигрыш, и он мысленно клянется, что больше не промахнется. Слюна стекает по подбородку, ее много, и видок у него наверняка тот еще. — Красивый, — обливает его горящим маслом Эйджиро. — Языком. Это легче. Ничего сложного, просто облизать головку, а затем пройтись от основания вверх. И еще раз, ловя довольную ухмылку в уголках губ Эйджиро. — Прими, — и снова в горло до упора, но все же с милосердной паузой на то, чтобы расслабить мышцы. — Языком. Голова кружится. Лодыжки и бедра ноют. Собственный член чувствуется влажным. Реальность комнаты размазывается допплером на очередной смене ритма. Губы мокрые, но болят будто пересохшие. Эйджиро отстраняется, делает пару шагов назад, и Кацуки бессмысленно замирает, не зная, что делать дальше. Он, наверняка, выглядит глупо, стоя так, на четвереньках с открытым ртом, но эти мысли застревают где-то в сизой дымке возбуждения. Запах Эйджиро, вкус Эйджиро, его голос — слишком мощный коктейль, чтобы устоять. Кацуки смотрит на него не отрываясь и в голове звонко от ожидания. Эйджиро жестом отпускает его взгляд и устраивается рядом на постели. Оглаживает пальцами бедра между веревками, невесомо проходится по ягодицам, касается ануса и ниже, по среднему шву, к мошонке. Кацуки нетерпеливо выдыхает и получается скуляще и жадно. — Боже, ты такой горячий, — посмеивается Эйджиро, выписывая пальцами круги по промежности, но не задевая члена. — Попроси, и ты это получишь. Кацуки бессильно кусает губы. Слова разбегаются в голове быстрыми крысами, шурша лапками и виляя хвостами. Обычно он говорит руками. Действиями. Стремительными, кусающими поцелуями. Но сейчас эти способы вне зоны доступа. И Кацуки разочарованно шипит себе под нос. — Ну же, милый. Нет ничего плохого в честности, — подначивает Эйджиро. — Давай, — огрызается Кацуки, стыдливо надеясь, что это не нарушает озвученных ранее правил. Пальцы Эйджиро ласково кружат вокруг ануса, едва надавливая, и от этого все волоски на теле встают дыбом: — Что, милый? Я не расслышал твою просьбу. Просьбу?! Сука! Кацуки невольно прогибается в пояснице, всем телом показывая, чего именно он хочет сейчас. Эйджиро гладит колечко мышц и целенаправленно, и невесомо: — А теперь словами. Баррикады рушатся, и то, как они трескаются, причиняет боль в горле: — Вставь мне, — это должна быть просьба, — п… прошу. — Умница, — Эйджиро смачно целует Кацуки в ягодицу и проталкивает пару пальцев на половину фаланги. Это должно быть больно, но в итоге так хорошо, что кончить можно. Кацуки резко подается навстречу, не сдерживая стона, но насадиться не получается. Эйджиро достает из-под покрывала тюбик лубриканта, густо смазывает пальцы и нет ничего лучше момента, когда они таки входят одним плавным движением до самых костяшек. Руки отказывают Кацуки. Он припадает грудью к покрывалу, открываясь под проникновение, и стон его становится громким. — Какой же ты, — восхищенно шепчет Эйджиро, скользя пальцами по передней стенке и ощупывая простату, — классный. Кацуки пытается отжаться от кровати, выпрямить руки, но Эйджиро только надавливает второй ладонью между его лопаток, приказывая остаться так. Порнография какая. Что ж так блядски, а? Жарко, густо, разрывая изнутри ребра и обжигая запястья дрожью. Кацуки бессильно кусает губы. Еще. Ему нужно еще. Тело плавится волнами, ловя ритм внутри себя. Ноги, зафиксированные в непривычном положении, ноют. Член ноет. Блядь, словно не осталось ни одной клеточки, которая бы не требовала внимания. Запрещать себе стонать в такт ласкам, наверное, единственно верное решение, потому что за это ограничение Кацуки цепляется как за спасительную соломинку. Переломи — утонет. А Эйджиро будто тем и занят. Мурлычет себе под нос то похвалу, то комплименты, совмещая ощутимую боль от грубоватой растяжки с острым удовольствием, заставляя все сильнее прогибаться в пояснице. Его пальцы двигаются размашисто и вовсе не бережно, но смазки много, и она блядски громко хлюпает в процессе. Дышать нечем. Воздух растерзан в клочья и цепляется за жар, распаляющий скулы. Зубы ноют от необходимости держать их стиснутыми. — Милый, — да что за обращение Эйджиро выдумал! Кацуки дергает головой в отрицании, и хлесткий, звонкий удар по ягодице не заставляет себя ждать, — ты обещал быть хорошим мальчиком, а не дал мне даже договорить. Невежливо. Блядь, больно. Слишком слабо и легко, чтобы действительно сбить с возбуждения, но достаточно, чтобы на миг откатить его. Ласки внутри в миг становятся невыносимо яркими, и голос пробивается сквозь судорогу в горле. — Умница, — бляя… — Быть хорошим значит быть честным, — ласковый тон вдруг становится строже. — Не разочаровывай меня, ясно? Земли нет под ногами. Ни кровати, ни постельного белья — не за что зацепиться. Кацуки вдруг в какой-то зыбкой невесомости, обезоруженный этим недовольством, и ему физически нужно назад, в мурчание и ласки, чтобы снова чувствовать себя целым. Но, как и в прошлые разы, после ошибки, Эйджиро меняет правила игры, заставляя перевернуться на спину. А значит сейчас опять будет что-то, с чем придется постараться. Кацуки чуть слышно скулит, лишенный прикосновений, пока Эйджиро стоит у кровати, возвышаясь над его коленями, словно задумавшись. Секунда, другая, третья — дыхание сбивается в ожидании, и губы подрагивают. Эйджиро чуть наклоняет голову к плечу: — Милый? О чем мы говорили только что? Кацуки вспыхивает, хотя, казалось бы, куда еще сильнее. Это издевательство, и одна мысль о том, чтобы сказать снова о своих желаниях вслух, заставляет член сочиться предъэякулятом. Кажется, будто чуть развести колени в стороны достаточно, чтобы намекнуть, но Эйджиро не ведется. Его брови теряют игривый изгиб, и Кацуки, уже достаточно изучивший его стиль игры, торопится исправиться до того, как выражение скуки и отчуждения станет полноценным. — Подожди, — шепотом, выигрывая себе пару секунд на то, чтобы сглотнуть ком в горле. — Мы… давай уже… — Эйджиро снисходительно улыбается, и Кацуки, зажмурившись, выдает скороговоркой. — Я хочу тебя, черт побери, — блядь, косяк! — Трахни уже, пожалуйста, просто трахни! Сейчас должно быть или больно, или неприятно, но Эйджиро лишь подхватывает его связанные ноги за сплетение веревок, прижимая колени к плечам и горячая, гладкая головка его члена прижимается к анусу: — Ты так и хочешь быть наказанным, — Кацуки хотел бы не согласиться, но Эйджиро толкается бедрами, и сладкая судорога проносится по телу, заставляя с удовольствием застонать. — И что мне с тобой делать? Кацуки только напрягает ягодицы, намекая без слов, потому что ничего цензурного у него на языке нет. Эйджиро усмехается, покровительственно треплет по щеке, чуть царапая едва упрочненными пальцами и начинает двигаться. Сразу размашисто, сразу сильно, хотя обычно у них уходит некоторое время на то, чтобы дать Кацуки привыкнуть. Кацуки давится стонами. Чувство, будто растяжки было недостаточно, член Эйджиро занимает слишком много места, слишком уж плотно его обхватывают мышцы и слишком уж тянет мышцы ануса. И от этого вдруг хорошо. До поехавшего правильно. Ему должно быть хоть немного больно, чтобы искупить вину, и то, как эта правильная боль вмешивается в нарастающее возбуждение — блядь, оно стоило того, чтобы попробовать. В глазах тьма разлетается сияющими звездами, когда головка члена Эйджиро проходится по простате. Это удовольствие острое, пронзающее, разбивающее до дрожи и крика. Его нельзя терпеть, от него нельзя убежать. Кацуки неуклюже цепляется пальцами за покрывало, пока широкие ладони Эйджиро вплавляют его собственные колени ему в плечи. В этой позе ни увернуться, ни подмахнуть, и Кацуки пытается положить хотя бы ладонь на запястье Эйджиро. — Пока нельзя, — усмехается тот в ответ. — Так ты сразу кончишь, а тебе еще рано. Кацуки обессиленно закатывает глаза, не в силах больше думать, и роняет запястья на постель: — Как скажешь. Его тело сошло с ума и бороться бесполезно. Ему просто нужно, чтобы Эйджиро продолжал. Пусть делает как хочет и что хочет, пока это так хорошо. Непривычно жестко, непривычно ярко. Без трепетности, без раздумий и осторожности. Так, что от желания кончить чувствуется пульсация по бедренным венам. Внизу живота все сводит, ноет и продолжает желать. Эйджиро меняет темп, чередуя короткие фрикции с глубоким проникновением, выбивая из Кацуки стоны разной степени жадности, и его красные глаза становятся темнее с каждым вскриком: — Видел бы ты себя, Кацуки, — чуть слышно выдыхает Эйджиро. — Похотливый, честное слово. Кацуки только отмахивается ресницами, коротко моргнув. Ишь, какое слово вспомнил. Да даже если и так, похер. Лишь бы сейчас это продолжалось. Лишь бы кончилось. Лишь бы с Эйджиро. Комната размазана галактикой под веками. когда Эйджиро, наконец, приблизившись к своему пику, командует «Руки!», и Кацуки бездумно вцепляется мокрыми от нитроглицерина ладонями в его запястья. Темп выстраивает звезды в ровную линию, и оргазм, наконец, накатывает долгими, протяжными волнами. Нет, это не взлет и не стартовая линия — морской прибой, что облизывает изнутри от члена до простаты, выплескиваясь пеной спермы на живот. Протяжно, больно. Ахуенно. Нитроглицерин трещит на упрочнении, и больше ничего не имеет значения. Кацуки приходит в себя медленно. Возвращается по частям, там где касаются губы Эйджиро и его горячее дыхание. Восстанавливается в этом мире понемногу: колени, бедра, бока, бицепсы… Мышцы не слушаются, их словно разорвало молочной кислотой после самой тяжелой тренировки, но они легкие и хорошо, что есть кожа, чтобы не дать им разлететься гелиевыми шариками. Кацуки усмехается этим ощущениям. Они смешные, глупые до хихикания, которого он не может сдержать. Эйджиро целует его шею, губы, и Кацуки, наконец, есть чем смеяться. Веревки и ошейник сняты, он зацелован и возвращен в реальность, и Эйджиро ловит его ладонь, предлагая подняться: — Пойдем. Теплая ванна встречает Кацуки уютом и покоем, и он щелкает Эйджиро по бедру: — Залезай тоже. Валяться в почти горячей воде приятно. Легко. Мыльная пена лишняя, и Кацуки спихивает ее всю на сторону Эйджиро, что гладит его лодыжки. Нужно, наверное, перестать глупо лыбиться, но уголки губ все равно тянет вверх, и Кацуки старается об этом не думать. Просто пялится на Эйджиро, совсем нового, непонятного и весьма притягательного. Эйджиро отвечает тем же: расслабленным, заботливым взглядом, все еще немного темным, но от того шальным. Он нравится Кацуки таким. — Нам нужно будет поваляться после, — предупреждает Эйджиро. — Ты выглядишь усталым. Кацуки насмешливо пожимает плечами: — Нормально, — но тело действительно тяжелое и, несмотря на странную, подростковую невесомость за грудиной, с каждой секундой двигаться хочется все меньше. — Похуй. Только без телека. Эйджиро ласково кивает и прислоняется губами к его колену. Кацуки сдерживает глупый смешок, запускает пальцы в торчащие шипами волосы и притягивает Эйджиро к себе для поцелуя. Не то, что бы он соскучился по этому за время их секса, но это то, что он искренне любит и с облегчением выдыхает, когда Эйджиро отвечает взаимностью. — Какого хуя ты не делал этого там? — ворчит Кацуки, когда они, наконец, отстраняются друг от друга. — Ты не заслужил, — отшучивается Эйджиро, тут же получая в лицо сонм брызг от небольшого взрыва у поверхности воды. — Я тебе, блядь, устрою, скотина, — ворчит Кацуки, пользуясь тем, что игра закончилась. — Ты специально меня провоцировал. — В этом смысл, — улыбается Эйджиро. Кацуки показательно дуется. Но недолго. Он закидывает одну ступню к Эйджиро на плечо, демонстрируя, что теперь все как обычно и хрен кто ему будет что указывать: — Ебала. Потом повторим. Эйджиро смеется и целует его пальцы. Кацуки неловко краснеет и снова запускает в Эйджиро комок мыльной пены.