Show me

Почему все фильмы должны идти так долго? Кацуки упорно делает вид, что происходящее на экране интересует его куда больше, чем шуршащий за его спиной Киришима. Впрочем, не в его правилах себе изменять. Сказал «отъебись» — значит, отъебись. И нет, Кацуки не собирается оборачиваться, пока Эйджиро, обиженно пыхтя, машет щеткой по ламинату. Наконец, мерное шоркание стихает, Эйджиро шлепает босыми ногами до ванны, и Кацуки слышит, как он моет руки. Почему-то слишком долго. В телевизоре показывают боевку, и Кацуки невольно задумывается о том, а действительно ли можно ударить с такого разворота. — Баку-бро? — голос Эйджиро раздается совсем близко к уху, и Кацуки невольно дергает плечом. — Я убрал. Ты все еще злишься? — Тц, — фыркает Кацуки, чтобы нельзя было догадаться, что злиться по-настоящему он перестал еще когда Эйджиро состроил виновато брови домиком. — Смотреть мешаешь. Эйджиро только кивает — Кацуки замечает это боковым зрением — но с места не двигается. Его пальцы, чуть прохладные после воды, едва касаются кромки волос на шее Кацуки, и от этого между лопаток пробегают мурашки, заставляя вздрогнуть. Кацуки шипит сквозь зубы и отодвигается в сторону. Эйджиро подпирает голову ладонью, уперев локоть в спинку дивана, и продолжает водить пальцами по шее Кацуки. — Бля… — Кацуки отрывается от фильма, в котором и без того не слишком-то что-то понимал до этого. — Какого хуя ты делаешь? Взгляд Эйджиро любующийся и сильный, бьет куда-то сквозь сетчатку, и сердце от этого ускоряет темп: — Хочешь сыграть, милый? Грязные и злые ругательства замирают на языке Кацуки. Все эти словечки нежностей под запретом в их доме, они его бесят. Но это сраное «милый», каким-то образом оставшееся приятным следом в задней черепной ямке с их прошлой игры, не оставляет никаких сомнений в том, что именно сейчас предлагает Эйджиро. Его грубоватые пальцы очерчивают линию волос за ухом, на виске, крадутся вниз по челюсти, и в какой-то миг Кацуки вдруг обнаруживает жесткие подушечки на своем подбородке. Красные глаза Эйджиро обретают сочный, гранатовый оттенок, и Кацуки растягивает губы в широкой ухмылке: — Какой извращенный способ извиниться, Хрень-вместо-волос. Это на тебя за твои косяки нужно натянуть сраный ошейник. Правда, мысль о том, что тогда Кацуки придется придумывать, что и как делать с Эйджиро, напрягает. И если сейчас Эйджиро согласится, то идти на попятную будет как-то не по мужски. Бля, Кацуки начинает перенимать эти фразочки. — Милый? Улыбка Эйджиро выглядит соблазнительно, и голос ровно такой же как тогда. Невесомое вначале поглаживание по подбородку сверху вниз становится ощутимым и вот уже откровенно намекает, что именно нужно ответить. — Бля… — Кацуки выразительно закатывает глаза, проклиная собственную привязанность к этому красноволосому придурку, который однозначно разобрался, как правильно ей пользоваться. — Бесишь. Но голову не откидывает. Эйджиро, как обычно, понимает то, что не озвучено: — Правила будут теми же. Помнишь их, Кацуки? — Склерозом не страдаю, — огрызаться это святое, тем более, что правила Кацуки действительно помнит и скоро у него не будет этой возможности. Эйджиро сокращает расстояние между ними до нескольких сантиметров и ласково дует на губы Кацуки, отчего они почти чешутся изнутри. И как ожидаемо и отвратительно, что поцелуя не случается: — Тогда погнали, — огонь прокатывается под кожей от этого тона. — Я приготовлю спальню. А ты иди в душ. — Кацуки поднимается на ноги рывком, демонстрируя, что не очень-то чего-то и ждал от этой близости. — И не одевайся после. — Стану я еще жопу морозить, — ворчит Кацуки через плечо, и Эйджиро вдруг ловит его за запястье: — Кацуки, — голос Эйджиро бесцветный, но пальцы жесткие. — Мы начали. Несколько секунд глаза в глаза, и в этом противостоянии Кацуки приходится умерить злость. Потому что Эйджиро его ярость не задевает. Он просто смотрит, дожидаясь, пока Кацуки возьмет себя в руки и ласково выпускает из хватки, когда Кацуки, наконец, шумно выдыхает, уступая. Это странно. Это глупо. Это горячо. Душ хочется врубить ледяной, лишь бы выбить все дерьмо из мыслей, но это будет просто вредно. А под теплыми струями тело сходит с ума. Просто полыхает под кожей, словно нитроглицерин взрывается раньше времени. Ладно, просто дерьмовый день. Просто Кацуки соскучился за неделю по этому придурку. И Эйджиро, сраный косячник, который с порога его выбесил. Да, причина только в этом — Кацуки был сексуально голоден. Больше никаких причин испытывать это томящее изнутри предвкушение процесса. Больше никаких причин на то, чтобы согласиться так быстро. Блядь. И все равно тело сошло с ума. Привести себя в порядок еще никогда не было так легко. Обычно Кацуки приходится возиться, заставлять себя, а сейчас все воспринимается просто как данность. Как зубы почистить. Блядь. Это не может возбуждать, но из ванны Кацуки все равно выходит со стояком. Сука, Эйджиро выиграл не играя, и это бесит. — Вау, — эта ремарка заставляет недовольно оскалиться, и Эйджиро, сидящий на разобранной постели, чуть наклоняет голову к плечу. — Молодец. Есть! Так, все, нахуй думать. Кацуки помнит правила, помнит свое обещание не проиграть в этот раз, а значит сегодня своего добьется. А то, что он сам сейчас на взводе и в предвкушении — так это тупо азарт. Ничего нового. Кацуки облизывает губы и медленно моргает, стирая со своего лица вызов и недовольство. Эйджиро дал ему поблажку, и он ее использует, чтобы включиться в игру. Ему просто нужно быть «хорошим». Мерзкое слово, но взгляд к Эйджиро Кацуки возвращает уже спокойным и расслабленным. И похер, что сердце шибает об грудину, словно за секунду до прыжка с парашютом. — Сюда, — Эйджиро похлопывает ладонью по одеялу, предлагая забраться на постель. А потом слов нет. Просто Эйджиро кладет руку Кацуки на горло и чуть давит, заставляя откинуться. Гладит вниз, к ключицам, по груди и животу, медленно, изучающе, и Кацуки не может не следить за его взглядом, в котором с каждой секундой все меньше искр и игривости. — Руки, — едва ли предупреждает Эйджиро, подсказывая, как именно Кацуки должен уложить запястья по бокам от своей головы. — Не шевели ими. Он накидывает на них красные петли веревок, и Кацуки с тревогой бросает взгляд к контрасту белой кожи и карминовых волокон. — Не бойся, — улыбается Эйджиро. — Если ты не будешь дергаться, то они не затянутся. Сука. Кацуки недоверчиво смотрит на свободные петли, будто бы они могут и передумать, и таки вцепиться в его руки. Вряд ли они действительно могут так сделать. Точно же нет? Бред какой-то. Дыхание Эйджиро возле уха возвращает в реальность: — Умница, — вдоль позвоночника устремляется предательское тепло. — Надеюсь, дальше ты будешь так же хорошо стараться. Широкие подушечки больших пальцев Эйджиро проходятся по соскам, и Кацуки протестующе выдыхает сквозь зубы. Сука, нет! — Милый? — с улыбкой переспрашивает Эйджиро, и Кацуки заставляет себя просто вжать руки в подушки. — Хорошо. Это невыносимо. От поглаживаний, коротких и методичных, по телу бегут волны переменного тока. Он растекается по грудным мышцам, замыкает в позвоночнике и простреливает сквозь паховые связки и в головку члена. Блядь. Кацуки сильнее откидывает голову назад, словно стараясь вплавиться лопатками в матрац. Поглаживания сменяются короткими щипками, и даже сжать бедра не помогает отвлечься от этой пытки. Между пальцев начинает пощелкивать нитроглицерин, заглушая его сдавленные стоны. Сука, Кацуки ненавидит такую прелюдию. Эйджиро прекрасно об этом знает, но почему-то продолжает наращивать интенсивность, заставляя вздрагивать всем телом и извиваться. В голове быстро становится мутно, и контроля хватает только на то, чтобы сохранять неподвижность выше локтя. Член сочится смазкой, и над лобком холодит от влажности. — Су-у-ка, — выдыхает Кацуки, когда от смазки становится прохладно даже головке. Блядь, он течет. Это пошло, это просто блядски! — Что-что? — игриво переспрашивает Эйджиро, прихватывая оба соска и чуть оттягивая их вверх. Кацуки выгибается следом за его пальцами, едва поймав собственный скулеж. Его начинает бить крупной дрожью и по бедрам крадутся сладкие, голодные судороги. Блядь, нет. Блядь, не так! Он быстро дергает головой, чувствуя, что слова из горла вырвутся совсем не тем тоном, который он сам готов услышать. — Ну-ну, не стоит так нервничать, — голос Эйджиро и теплый, и насмешливый одновременно. — Тебя это заводит. Принимай, милый. Будь со мной честным. Темп меняется, к щипкам добавляются покручивания, и у Кацуки перед глазами выстраивается тоннель бесконечности. Слишком эрогенная зона, просто слишком. Обычно она не то, что бы под запретом, но Кацуки всегда отпихивает Эйджиро, стоит тому задержать свое внимание на его груди дольше нескольких секунд. А сейчас, сейчас, когда стимуляция только усиливается, Кацуки чувствует себя отвратительно уязвимым. В горле першит, внутри все чешется, и ощущение скорого, но невозможного оргазма сжимается в яйцах. Короткое движение подушечкой пальца по соску снизу вверх. По кругу. Эйджиро потирает соски Кацуки пальцами, пощипывает не одновременно, но по очереди, раскачивая внутреннее море жажды из стороны в сторону, и Кацуки мечется за ним по постели, рвано дыша и кусая губы. Эйджиро чуть наклоняется вперед и легонько дует на подбородок Кацуки: — Открой. — Это удается сделать только через судорогу, так крепко хочется сжимать зубы. — Вдох через рот. От этого сохнут язык и горло. Но хуже то, что каждый глоток воздуха получается с каким-то жалобным, жадным всхлипом, и щеки Кацуки печет от этих звуков. — Смотри вниз, — приказывает Эйджиро. Вид разбивает. Соски Кацуки в пальцах Эйджиро непривычно покрасневшие и навострившиеся, и от стыда в голове становится шумно. — Мне очень нравится, — с любованием произносит Эйджиро. — Так красиво. Кацуки давится воздухом. Эйджиро тянет вверх, до ощутимого напряжения, до легкой боли и медленно скручивает оба соска. Порции смазки ощутимо поднимаются изнутри ствола члена, недостаточно быстрые и тяжелые для оргазма, но слишком ощутимые, чтобы их не заметить, и Кацуки сдается в обессиленный стон. Получается тихо, и Эйджиро повторяет свои манипуляции. И еще раз. До тех пор пока стон не сменяется жадным криком. Кацуки вздрагивает, едва не вскидывается на постели следом раз за разом, потерявшись в пространстве, просто растворяясь в прикосновениях. Черт возьми, ему просто нужно, чтобы эти ласки, эта пытка разошлась по всему телу, перестав замыкать контакты в одном и том же месте. Это похоже на перегруз в электрической цепи, от которого вышибает один за другим все элементы. Под коленями слабость, пятками уже не найти упора в постель, а между лопатками уже не осталось свободного пространства, так сильно он подается следом за руками Эйджиро. — Разворачивайся. Кацуки не сразу осознает, что именно от него требуется. Мысли разбиты и размазаны по черепной коробке и, лишь когда Эйджиро хлопает его по бедру и Кацуки все-таки переворачивается на живот, начинают биться птицами в клетке: веревки на запястьях затянулись. — Тише, — ладонь Эйджиро ложится на его затылок, разгоняя круги жара и возбуждения. — Хочу, чтобы ты постарался для меня. Сможешь, милый? Кацуки нужно несколько вдохов, чтобы понять вопрос. Черт, только не руки. Только не так. От чувства беспомощности должно тошнить. Вторая ладонь Эйджиро прокрадывается под живот, обхватывает член, весь мокрый от смазки, и нет ничего лучше накатывающего удовольствия. — Да, — лишь небо знает, как сложно дается ему это простое слово. — Умница, — Эйджиро коротко целует Кацуки между лопаток, продолжая медленно двигать кулаком. — Приподнимись. И снова. И снова блядство: стоять в коленно-локтевой, почти уткнувшись лицом в подушку, пока руки Эйджиро гуляют по его телу. В голове гулко, в голове пусто, вдоль позвоночника жар и едва не тошнота от того, как пересыхает горло от стонов и вскриков. Кацуки жмурится, пользуясь тем, что Эйджиро не может сейчас видеть его лица. Веревка на запястьях почти не чувствуется, но руки ноют до самого плеча от ощущения невозможности пошевелиться. — Кацуки? — одна ладонь Эйджиро вдруг остается на бедре, вторая ложится на поясницу. Несколько секунд перерыва кажутся глотком свежего воздуха, и Кацуки с трудом загоняет слова на язык: — Давай уже, — он ждет уточнения с требований, знает, что они будут, но Эйджиро молчит и не шевелится, и Кацуки сам поправляется. — Прошу, давай! — Потерпи, — ласково гудит Эйджиро ему в плечо, но Кацуки слышит щелчок крышки лубриканта и выдыхает с явным облегчением: — Блядь, пожалуйста, — он знает, что косячит, но внутри уже все разорвано перепадами напряжения и даже если сейчас он будет наказан, это уже не имеет особого значения. — Ну! Пальцы Эйджиро грубо впиваются в волосы на затылке: — Милый, ты забываешься, — в голосе легко угадываются угрожающие нотки. — Кто разрешал тебе командовать? Кацуки лишь обессиленно скулит и воет сквозь зубы. Эйджиро чуть прикусывает кожу на его плече и это больно до потери равновесия. Второй укус в район лопатки, третий возле крестца, и Кацуки вскрикивает, чувствуя, что в этот раз получилось действительно сильно. — Еще раз, — командует Эйджиро. Кацуки знает, о чем он: — Прошу. Пожалуйста. Хочу тебя. Пальцы, прохладные от смазки, входят легко и сразу до костяшек. Сразу на сверхчувствительную зону простаты. В глазах темнеет. Слишком сильно, слишком много. Кацуки дергается всем телом, шалея от накатывающей волны возбуждения. У него нет ничего, чтобы отсрочить оргазм. Его стон испуганный, предостерегающий, и Эйджиро вдруг разрешает, замазывая языком боль на крестце: — Давай, милый. Можно. Его ладонь подлавливает высшее напряжение у основания члена Кацуки и в пару быстрых движений проводит его к головке, помогая выплеснуться. Кацуки дергается следом в жестокой судороге, от которой кажется, будто хрустят плечи, и оргазм вспарывает его вены, простреливает до самых сосков и звенит за бровями, отключая и слух, и зрение. Боль опаляет горло. Эйджиро избавляет его от веревок так быстро, как только может. Они не успели затянуться действительно сильно, но Кацуки видит розовые полосы на своих запястьях. И то ли они широкие, то ли его зрение размазало их к херам. Его дыхание непродуктивно, и уголки губ тянет вниз. — Кацуки, — короткие, быстрые поцелуи Эйджиро сегодня не возвращают его в реальность. Они где-то далеко, а вот звон битого стекла накатывает как-то слишком быстро. — Кацуки. — Бля, — только и может произнести Кацуки вдруг мягкими и непослушными губами. Он падает. Словно проваливается сквозь простыни, и Эйджиро едва успевает подхватить его ладонями под плечи, удерживая рядом с собой: — Тшшш, — одеяло не греет, но из него хотя бы нельзя рассыпаться осколками. — Все хорошо. Все в порядке. Кацуки не может дышать. Внутри все словно из стекла, хрупкое и, кажется, битое вдребезги и во рту вдруг тяжело и вязко. — Мы поторопились, — очень тихо объясняет Эйджиро, прижимая Кацуки, завернутого в кокон одеяла, к себе. — Это дроп. Но сейчас мы справимся. Вдохни. Кацуки не помнит, как это сделать. Эйджиро заглядывает ему в лицо, и в его вновь ярких глазах искрит тревога: — Кацуки? Давай, со мной, — он показательно вдыхает, и когда Кацуки так и остается без воздуха, повторяет уже чуть строже. — Ну. Ребра болят от необходимости двигаться. Но воздух входит в легкие, и Эйджиро осторожно касается губами щеки Кацуки: — Вот так. Еще разок. Второй раз легче. Кислород развязывает что-то внутри и тяжесть в уголках губ становится влагой где-то внутри переносицы. Эйджиро аккуратно целует Кацуки, целомудренно и коротко, одновременно поглаживая по волосам. Они еще долго сидят в постели, пока Кацуки не вспоминает как дышать без подсказок. Под сердцем словно дыру прогрызли, и слабость не позволяет пошевелиться. Эйджиро выглядит убито. Сначала был испуганным, а теперь Кацуки видит, как на него нападает едва заметный тремор. — Эй, — язык тяжелый и не слушается. — Эйджиро. — Прости, — Эйджиро поджимает губы, и Кацуки замечает, что они искусаны до крови. — Я сейчас сделаю тебе теплую ванну. И, наверное, больше не будем так делать. Оно не так должно было быть. Горечь под языком намекает, что так действительно будет лучше. Но у Кацуки уже достаточно кислорода в крови, чтобы снова чувствовать себя сильнее обстоятельств: — Нет, — получается хрипло, но твердо. — Ты сейчас влезешь со мной в эту ебаную ванну и объяснишь, что за хуйня случилась. Если я где-то проебался, то я требую реванш. Эйджиро вздрагивает и вскидывает на Кацуки удивленный взгляд: — Это не ты. Это моя вина. — Ну и похуй. Исправишь завтра, — Кацуки кажется, что он об этом пожалеет. Но не в его привычке проигрывать. Тем более проигрывать ситуации. Эйджиро с облегчением улыбается, словно не веря услышанному, а потом протягивает Кацуки руку, предлагая подняться: — Ты просто невероятный. Обещаю не подвести. Кацуки отвечает ему наглой ухмылкой. Ноги едва слушаются, и ему приходится зацепиться за ладонь Эйджиро, чтобы встать. Он в душе не ебет, что дальше и как, но когда он позволял себе отступать.