Наука и искусство

      Благими намерениями вымощена дорога к дому Кайла, думает Стэн. И дурными тоже. И совсем никакими.       Все намерения и всё на свете, Стэн уже ходил к Кайлу с этим и за этим. Самый проторенный путь. Школьные проекты, ночёвки на выходных, смерть отца — Стэн ходил к Кайлу, когда в голове роились все эти мысли, но никогда ещё так не волновался. Это даже здорово — идти по краю, чувствовать что-то, кроме унылого небытия. От этого сжимаются челюсти и дыбом встают волосы.       День был погожим, воздух — душистым, и мягкий ветерок подталкивал вперёд. Необычайно хороший день, если подумать. Все знаки указывают на север; все знаки предсказывают что-то хорошее. Он ещё пороется в своих мыслях, отсрочит хоть немного падение с небес на землю.       Когда он смотрит в дверь, на голову будто выливают ведро ледяной воды. Он поднимает руку, сжатую в кулак — она в дюйме от деревянной двери. Надо стучать; надо заявить о себе. Страх застрял в горле бейсбольным мячом. Кончики пальцев на руках и ногах колет. Надо стучать. Надо заявить о себе.       Что-то — всемогущий бог, случайность, что-то — спасает его. Дверь открывается, и вместо дерева перед кулаком Стэна оказываются синие волосы Кайла, будто он собирался ударить и не решился. Стэн выпаливает: — Время поговорить.       Но перед тем, как поговорить, Стэн с Кайлом едят грибы.       Вот, как это вышло: Стэн бормочет неразборчивые извинения, которые переходят в всхлипы, и Кайл хлопает его по спине и держится профессионально отстранённо. Потом Стэн спрашивает, остались ли грибы, и Кайл говорит да, и Стэн говорит давай поедим их, и они поднимаются в комнату Кайла. Кайл идёт первым, и его ладонь в ладони Стэна — плоская и холодная, как галька из русла реки.       Они садятся напротив на кровати, отражения друг друга, пакетик грибов между ними — как соглашение, Кайл отщипывает кусочек и кладёт на язык. Кайл делает из этого сцену — как из любого своего движения; он катает гриб языком и глотает, а потом кривится. — Ненавижу этот вкус, — говорит он, и Стэн мог бы заплакать, так привычно он себя сейчас чувствует. Так что он тоже берёт гриб и повторяет за Кайлом, хотя он не обращает внимания на вкус — он никогда не придавал значения вещам, от которых во рту гадко.       Кайф заползает в их головы, пока они сидят на кровати и вглядываются друг в друга. Кайл ёрзает, глаза его по очереди дёргаются, пальцы скребут кожу. Стэн растекается, закрывает глаза, и ему кажется, что ласковые волны тянут его по мягкому песку. Или что его хоронят в тёплом снегу. Когда его глаза распахиваются, они встречаются с глазами Кайла, и оба начинают хихикать, инстинктивно жмутся друг к другу, соприкасаются лбами.       То, что они целуются, получается само собой. Получается легко. Будто когда ты вдруг осознаёшь, что не делаешь этого, что-то тут же заставляет тебя начать с удвоенной силой. Просто поцелуи, губы на губах, пара любопытных языков тут и там, и Стэн не возбуждается, потому что он слишком счастлив, и он знает, что Кайл тоже не возбуждается, и это не уязвляет. Они будто заново создают вселенную, когда целуются, будто венчают луну и солнце. И ещё много сравнений и метафор врезаются в мысли, как поезд на всех парах, наслаиваются одна на другую на переднем плане его сознания, потому что целовать Кайла — это правда настолько хорошо. Настолько идеально. Время утекает, и его ноги и зад немеют от неподвижного сидения, но он целует Кайла, и всё остальное того стоит. Атомная бомба может разорваться на улице, и всё будет хорошо, потому что он целует Кайла. Так он хочет провести последние минуты. Целовать Кайла.       Приливы кайфа совпадают с поцелуями, но скоро в голове проясняется, пусть и не до конца, и они оба чувствуют себя вполне трезвыми, потому что съели не так уж много, а от поцелуев просто хочется спать и трудно сфокусировать взгляд. Кайл прекрасен, так прекрасен с этими влажными, подрагивающими губами, и синими волосами, и белым лицом. Для Стэна он весь — сплошные контрасты и ножи в сердце.       Кайл, близкий как никогда, убирает грибы обратно в пакет и засовывает его под матрас. Потом приглашает Стэна свернуться клубочком в его объятьях, как ребёнка, и Стэн испытывает это странное чувство — принятие заботы. Нездоровое и отеческое. — Иди сюда, — говорит Кайл, хотя Стэн и так здесь. Кайл укрывает их обоих одеялом; лежать в одежде обычно не очень-то удобно, и Стэн рад, что хотя бы разулся перед тем, как войти в комнату Кайла, но сейчас им хорошо. Стэн чувствует, что это — воплощение блаженства. Самая чистая форма блаженства, будто кто-то отстоял его, перелил в бутылку и влил Стэну в глотку.       Сон — как поцелуи — как дыхание.       Наутро они просыпаются одновременно, постепенно, но взволнованно расставаясь с глубокими, прекрасными грёзами. Стэн смаргивает сплюшки, Кайл чешет нос и шмыгает, потому что иногда он просыпается с заложенным носом, а в горле першит. Стэн целует его в нос; кожа их тепла, потому что они касались друг друга, и они превращаются в сплошные улыбки, лежат на боках и держатся за руки.       Кайл начинает первым. — Когда-то мы оба были детьми… — В королевстве у края земли, — шепчет Стэн, робко, осторожно, поднимая глаза на Кайла из-под ресниц, из-под чёлки. Кайл молчит пару секунд, но, когда он произносит следующую строчку, то Стэн видит, как он борется с улыбкой, поднимающей уголки губ. — Мы любили любовью, что сильнее любви. — Я и мой Кайл Брофловски.       Кайл смеётся. Это любимый звук Стэна. Он тянет его к себе и целует в переносицу. Кайл расслабляется, но осекается, высвобождается из рук Стэна и хмурится. Осознание — это шок, и он никогда не бывает приятным. Стэн никогда не был адреналиновым наркоманом, не любил невесомости в желудке от всех этих взлётов и падений. Шея горит и чешется, и время между Кайлом, вырывающимся из его рук, и Кайлом, который что-то говорит, не так уж велико, но для Стэна оно огромно, и осознание того, что сейчас произойдёт — это как грубо шмякнутый оземь кирпич. Громко и больно, и Стэн хочет притвориться мёртвым. — Нельзя просто прочитать стихи и вприпрыжку войти обратно в мою жизнь, как будто ничего не было, — говорит Кайл и снова снимает руки Стэна со своих плеч, выпрямляясь на кровати.       Стэн застыл. Окаменел. Он думал, всё будет хорошо — не надо будет даже говорить, что всё, что было, забыто после их радости на двоих, и грибов, и поцелуев. Но теперь они трезвые, и Кайл тоже мрачен и смотрит на Стэна сверху вниз, и его глаза — колыбель всей скорби мира. Стэн хочет вычерпать её по капле и возложить себе на плечи, и посадить туда Кайла тоже, и нести всю его печаль и горе. Стэн привык; Кайл нет. — Я спал с твоим дядей, — вырывается у него. Мысли о камне на сердце Кайла привели к этому, и этот безобразный секрет вытек сам собой, как гной из раны. Кайл встаёт с кровати и делает шаг назад. Ладони сжимаются в кулаки; защитный рефлекс, Стэн это знает. Кайл поднимает кулаки и трёт глаза, и это напоминает Стэну Дэвида — у Брофловски это наследственная привычка, думать, что ясности можно достичь такими буквальными методами. И Кайл говорит: — Моим дядей? Каким? Дэвидом? С которым ты говорил на вечеринке?       Стэн кивает. Скулит, как побитый щенок, поворачивается на спину. Притворись мёртвым, как делают опоссумы. — Когда? — Кайл щурится. — Когда ты оставил меня просыпаться одного? Пошёл и поебался с ним? Стэн мотает головой. Притворись мёртвым. Молчи. — Так когда, Стэн?! — Кайл кричит. Стэн не понимает, почему так важно, когда это было, но всё зыбкое счастье, которое они себе вот-вот позволили, раскололось вдребезги, и они стоят среди обломков, и ему кажется, что он тонет, его засасывает пол. Он встаёт с кровати и держится за изголовье, чтобы не упасть, и он выше Кайла на добрых пять дюймов, но теперь ему кажется, что он ниже на целый фут и не перестаёт, блять, съеживаться. — Через несколько дней после того, как ты меня ударил, — бормочет он. — Я его встретил у Старкова пруда. — Какого хера он там забыл? А ты что там делал? И вы переспали? Знаешь что, Стэн, забудь. Это ошибка. Я думал, это не так, но я был неправ, — Кайл поворачивается к Стэну спиной, и плечи его заметно дрожат, и это странно, потому что перед ним всего лишь стена его спальни. — Я не могу тебя починить, — говорит Кайл стене, и первая мысль Стэна — это что стену починить не так уж трудно, нужны только краска, штукатурка и гипсокартон, но, оказывается, Кайл говорит не со стеной. — Мне не надо, чтобы ты меня чинил, — говорит Стэн. В глазах копятся слёзы; он думает, что, наверное, те же слёзы стоят в глазах Кайла. — Мне не надо от тебя ничего. Я всё порчу и делаю тебе только хуже.       Кайл оборачивается, и подозрения Стэна подтверждаются — по его красным щекам бегут слёзы, губы дрожат. Кажется, что ему холодно, даже несмотря на то, что они перегрелись, проспав всю ночь в одежде, и воротник футболки Кайла влажный от пота. — Да, — шепчет Кайл. — Мне очень больно. Но я говорю себе, что, может, если ты ранишь меня, то хотя бы не ранишь себя, а это того стоит, и… я почти смирился, Стэн! А потом ты приходишь и разбиваешь мою жизнь! Последние слова, которые Кайл выкрикивает, звуковыми волнами проходят сквозь Стэна. Ему нечего предложить. — Ты приходишь, ешь со мной грибы, обнимаешь меня… — Стэн не поправляет, что на самом деле это Кайл обнимал его и что они целовались в промежутке между этими двумя событиями. — …и ты всё портишь! Блять! Я просто хочу любить тебя, Стэн! И чтобы ты любил меня! — Кайла оставляет злоба, и он тихо добавляет, — «И взирая на нас, серафимы с небес той любви нам простить не могли». Или как там. — Аннабель Ли умирает, — говорит Стэн. — Я не хочу, чтобы ты умер. Это я должен умереть. Это из-за меня всё идёт к чертям, — он сплетает пальцы и глотает всхлипы. — Я тебя сломал, Кайл. Сломал самое лучшее, что есть в мире. — Это ты — лучшее, что есть в мире, — выдавливает Кайл. — Или… так было. Раньше. — Раньше, — бездумно повторяет Стэн. — Я знаю, что это из-за твоего отца всё пошло по пизде, — говорит Кайл. Он смотрит в одну точку у Стэна за плечом, челюсти сжаты. — Я знаю, что с тобой всегда что-то было не так. Ты разрушаешь себя изнутри. Разрушаешь меня. Трахаешься с моим дядей, и мне всё ещё не верится — зачем? Просто так, что ли? — Не уходи, — говорит Стэн. Это второй раз за сегодня, когда он выпаливает что-то неловкое, не думая. — Я хочу пойти с тобой. И не могу. — Не можешь, — повторяет Кайл. — Я не могу смириться с этим, — Стэн снова садится на кровать. Будто повинуясь притяжению, Кайл подходит ближе, садится рядом, так близко, что они касаются друг друга. — Я говорю себе, что так лучше. Но я вру. Когда ты уйдёшь, кто примет страдание? — всхлипы вырываются из горла, безобразные черти, рвущиеся из его нутра. — Но это нечестно. Ранить тебя вместо меня. Я думал, ты сможешь это вынести. — И отплатить сполна, — говорит Кайл. Голос его тихий, но гордый. Он утирает Стэну щёку. Обводит пальцем глаз — призрак синяка, который он оставил неделями ранее. — Обоюдное разрушение.       Стэн кивает. Он представляет себя и Кайла рядом с ракетами, лицом к лицу, пальцы — на пусковых кнопках. Пару минут они молчат. — Я должен уйти, Стэн, — Стэн понимает, что Кайл имеет в виду уехать в колледж, а не уйти прямо сейчас. — А ты не можешь идти за мной. Выбора нет. — Скажи мне, что делать, — говорит Стэн. — И я сделаю что угодно. — Обратись за помощью, — шепчет Кайл ему на ухо, будто это что-то чувственное, милое воркование. — Уже обращался. Мне нужен ты. — Я у тебя есть, Стэн, — Кайл берёт обе его руки в свои и смотрит ему в глаза. — Я всегда был с тобой, с самого детства, как ты не понимаешь? Как ты, блять, не понимаешь? Ты можешь трахаться с моим дядей, я могу уехать, но это… — Кайл сжимает руки Стэна, — …это навсегда.       В этот момент Стэна должно тошнить, он должен думать об отце, но думает лишь о тёплых ладонях Кайла и искренности в его лице. Думает об их ночёвках в детстве, как их баюкали цикады, как они спали в спальниках на заднем дворе. Думает о том, как они читали друг другу про Аннабель Ли в восьмом классе, как их трогала эта поэма, как поражала в сердце. Осознание того, что он влюблён в Кайла; неловкие намёки, надежда, что это к чему-то выведет, и бесконечные сомнения, и то, как чувства налились силой и расцвели. И то, как его отец сел за руль пьяный и проебался, а потом Стэн проебался ещё раз, и ещё, и ещё. — Прости, — говорит Стэн. Он так устал; он прислоняется к Кайлу. Кайл обнимает его. — Боже, Кайл. Ты меня простишь когда-нибудь? — Нечего прощать, — шепчет Кайл ему в волосы. — Выпусти всё, Стэн. Выпусти. Мы поговорили. Всё хорошо. С нами всё будет хорошо.       Это был последний раз, когда Стэн видел Кайла в то лето.