Наука и искусство

      Стэн не пишет Дэвиду ответ, ему хватило их прощания у пруда. Но не думать о нём всё равно трудно; вечерами, когда цикады заводят свои напевы, кожу царапает ностальгия, заставляет отступить назад в постель, завернуться в одеяло. Тогда мысли возвращаются к Кайлу, и к тому, что встретиться с ним ещё страшней, после того, как Стэн взял и подарил девственность его гомосексуальному дяде из Нью-Джерси, который всего-то приехал на вечеринку.       Сердце стынет от того, что никто не приходит проведать, не пытается вытащить из одеяльного кокона. Кайл и Венди отчаялись первыми, и это было, кажется, давным-давно, а теперь и мать с Кенни опустили руки. Стэн не ночевал дома две недели, пока был с Дэвидом, и никто не заметил, никому не было дела, и ничего не изменилось, когда он вернулся. Словно он — частица небытия, он пылью сыплется в трещины, и все воспоминания о нём стираются. Порой ему легко убедить себя, что он умер, это Ад, он расплачивается за грехи, но, увы, он с болью сознаёт, что жив.       Смерть, реальная смерть, кажется всё более и более желанной, но смутное чувство долга держит Стэна на земле. Не Дэвид — это в прошлом. Это может быть только Кайл, и, как бы ни старался, Стэн не может вытравить это чувство. Это не то, чего он хочет; наоборот, он хочет сесть в лодку и перерезать швартовы, но на берегу стоит Кайл, и верёвка вьётся у него в ладонях и у живота, как пуповина, и Стэн не может заставить себя её перегрызть. Он убеждает себя, что Кайлу без него будет лучше, и сам себе не верит; какой же он эгоист.       Следующий логичный шаг — поговорить с Кайлом, но Стэн никогда не считал себя рассудительным мужчиной.       Может ли он вообще считаться мужчиной? Ему восемнадцать, у него был секс, но весь день он валяется в кровати, читает анекдоты в газете и не находит сил посмеяться над ними, проваливается в дрёму в перерывах. По словарному определению — наверное да, он мужчина, но в глазах остальных он просто жалок. Его мужественность, как и всё остальное, что ему причиталось, выскользнуло у Бога из пальцев, как что-то слизское и мерзкое, поднятое вслепую.       Так Стэн и проводит почти всё лето, наблюдая за самыми жаркими деньками из спокойной, прохладной комнаты. Вечно задёрнуты шторы, стены такие тёмные — для него никогда не наступает утро, экран телефона или ноутбука мигают перед лицом. Мама иногда приносит тарелки с едой и стакан воды и забирает те, что приткнулись в самых разных местах — скромные алтари его отчаяния. Раз в несколько дней он моется и меняет бельё. И иногда, когда способен на подвиг, он спускается в гостиную посмотреть телек.       Когда он был ребёнком — порой печаль о былом захлёстывает его, и он не противится — лето значило совсем иное. От восхода и до заката оно полнилось событиями: он катался на аттракционах, бросался шариками с водой, строил в парке песчаные замки вдвоём с Кайлом. Дни рождения с лимонадом и тортом, на фоне — закат, жара едва-едва становится терпимой. Он ночевал у Кайла, Кайл ночевал у него, почти все ночи подряд, неразлучно.       Они лежали на спинах на кровати в одних трусах, юные, невинные и не знающие порока, обмахивались чем-то, чтоб не перегреться, и смеялись над дурацкими шутками. Пытались не спать допоздна и не выдерживали, уставшие от длинных, через край наполненных дней; когда обоим было уже не жарко, они склеивались лбами и шептали «спокойной ночи». Кайла всегда смаривало первым; Стэн волновался без повода, а потом близость Кайла прогоняла страхи, и он тоже засыпал.       Июль сменяется августом, подкрадывается сентябрь, и Стэн с болью понимает, что Кайл скоро уедет в колледж, слишком скоро, если вообще ещё не уехал. У Стэна нет работы, ему не надо работы, он висит в неизвестности, а Кайл уедет и начнёт новую жизнь с чистого листа, без Стэна. Там, где будет лучше. Стэн думал, что ему этого и надо — если любишь, отпусти — но сейчас он хочет только схватить Кайла и вернуть его, но ему не достаёт ни сил, ни веры. Он малодушно надеется, что Кайл сам придёт и встанет перед ним на колени, сунет в свой чемодан и разрешит ему жить в шкафу в Принстоне. Он питался бы крохами бургеров и любви Кайла, как механизм, который работает, даже едва смазанный.       Но не Кайл приходит спасти его. А Кенни.       С тех пор, как Стэн видел Кенни в последний раз, он успел постричься и сделать второй прокол — дешёвые пластиковые цветочки теперь растут у него из мочек ушей. Он заявляется, когда мамы Стэна нет дома, и барабанит в дверь, пока Стэн не вылезает из постели и не спускается. Стэн еле находит силы поднять брови при виде Кенни, который стоит на крыльце и скалится, как загнанная в угол собака. — Чёрт тебя дери, Стэн! — здоровается он и вытаскивает Стэн на свет. Стэн по-прежнему в одних трусах, но он слишком вял и удивлён, чтобы чувствовать себя уязвимым. Рука Кенни сжимает его острое плечо. — Я этого не допущу, не прощу себе потом. Я бы забил, поверь, мечтаю забить, но это моя работа, видишь ли, спасать всех… Стэн моргает и трёт глаза. — Чего? — Мы тебя расшевелим. Будет круто. Как в диснеевских фильмах. Типа, «я из тебя человека сделаю», все дела. — Кенни, что ты несёшь?       Кенни раздражённо стонет, толкает Стэна обратно в дом и заходит следом, хлопая дверью. Стэн смутно чувствует опасность, когда Кенни вот так лыбится и кажется таким несчастным, словно его сюда силком тащили, но Кенни не ранит его, он просто идёт в гостиную Маршей и садится на диван. Стэн идёт следом. Наблюдает, как Кенни вытягивается во всю длину семейного дивана; кеды в грязи после недавнего мокрого снега, и Стэну думается, что Кайл бы не потерпел такого. Кайл — тот ещё чистюля, особенно когда дело касается одежды, и у Стэна щиплет глаза. — Шаг первый, — говорит Кенни, — прекрати делать вид, что вот-вот разревёшься нахуй. — Но я правда вот-вот разревусь нахуй, — говорит Стэн. Он опускается на пол — Кенни занял весь диван — и скрещивает ноги. — Шаг нулевой, — поправляется Кенни, — прекрати постоянно реветь, нахуй. Хотя в этом и суть, чтоб ты прекратил реветь, или делать вид, что разревешься, чтобы ты мог поговорить с Кайлом. Стэн хлопает глазами, слёзы — вопрос времени, но пока он просто сбит с толку. — Ладно, — говорит он, не зная, что ещё добавить. — Ладно, хорошо. Шаг… какой, второй? Ну его нахуй. Стэн, ты не можешь всю жизнь прожить затворником. — Да не затворник я.       Кенни долго, мучительно выдыхает и закрывает глаза худой рукой. Стэну это напоминает истеричек из женских романов девятнадцатого века, таких, которые Кайл глотает шутки ради. Стэн уверен, что, поставь его пустой стеной, он бы и там нашёл что-то, напоминающее о Кайле. Озвучить эту мысль Кенни? Может, это поможет. Но Кенни уже продолжает: — Ты уже внатуре затворник, Стэн. Когда ты последний раз на улице был? — Сегодня утром, — не думая, отвечает Стэн, и сарказм обжигает язык. — Эм… пару недель назад? — Скорее уж месяцев. Я следил. — Что?! Тебе что, заняться нечем? — Стэн чуть не падает. Сердце заходится, в груди жмёт, это самое яркое чувство, которое он испытал после отъезда Дэвида. — Нечем. В моём положении трудно найти работу, — бурчит Кенни и от скуки вертится на диване, не отнимая руки от лица. — Каком положении? — разве плохо, что Стэн хочет услышать что-то ужасное? Плохо, что он мечтает, чтоб сердце провалилось в желудок, растворилось в кислоте, но доказало, что когда-то билось? Хотеть чувствовать — плохо? Да, Стэн знает, что да. — Ничего смертельного, — с непонятной злобой говорит Кенни. Стэн почти разочарован. — Всё равно. Не выходить из дома — это не здорово, ты в курсе? — Я и не здоров. Кенни дёргается, одна нога сваливается с дивана, но он быстро берёт себя в руки. — Стэн, — цедит он сквозь зубы. — Я хочу помочь. Я тебе не враг. Пожалуйста, не говори так. — Прости, — Стэну кажется, что это идёт из души. — Окей. Итак, — Кенни наконец отрывает руку от лба и садится на диване. Смотрит на Стэна из-под отяжелевших век, не разобрать — с измождением или с интересом. — Исправить тебя. Да. Так. Для начала, перестань быть таким самовлюблённым козлом и пойми, что ещё остались люди, которые тебя любят, так что, типа, оживи, пожалуйста, Стэн.       Стэн открывает рот от изумления — Кенни правда думает, это так просто? Да что Кенни вообще знает о смерти? Но всё же, наверное, не стоит поднимать эту тему и спорить. Конечно, то, что Кенни здесь, уже доказывает, что ему не совсем плевать — что Кенни с того, что Стэн, эдакая развалина, вернётся в его жизнь? И потом, Стэн не сомневался, что Кайл его любит, просто он знает, что Кайл не должен его любить. В словах Кенни — особенно учитывая его взгляд, и тупые цветочки в ушах, и пожёванную нижнюю губу — есть доля правды. Поэтому Стэн говорит: — В твоих словах есть доля правды. — А я о чём, — Кенни тыкает Стэна ногой в щёку, как тогда, ещё перед тем, как Стэн спутался с Дэвидом. Под кожей разгорается новое чувство, будто давишь на полузаживший синяк и чувствуешь боль, которую и болью-то не назовёшь. Почти узнавание. Понимание, что там что-то есть. — Поверишь или нет, дружище, но на свете есть люди, которые любят тебя и волнуются. Это не многим дано. — Из-за тебя мне стыдно, — бормочет Стэн. Кенни убирает ногу, но чувство не уходит. — Я… я не тупой, знаешь ли. Дети в Африке голодают, ага. Я причём? — Стэну стыдно говорить такое, жалость к голодным африканским детям противно колет. — При чём тут Африка?! Я просто прошу тебя, ну, влиться обратно в общество. Маленькими шажками, если хочешь, но пойми, я переживаю за тебя, — Кенни не спускает со Стэна огромных умоляющих глаз. Глаза Кенни странного цвета, прозрачно-синие, такие бледные, и всегда обрамлены красным, с прожилками капилляров, и иногда пылают безумием. Но сейчас Стэн видит в них одну чистейшую веру. Он вспоминает Дэвида и его уязвимые глаза, вечно спрятанные за очками. У самого Стэна глаза прозрачные, как у утопленника. А глаза Кайла такие одни на планете, у него пронизывающий взор Бога.       От всего этого — глаз и того, что в них отражается, — Стэну больно и хочется отвернуться от Кенни. Ему… ну, плохо, как обычно. Как будто все мысли в голове перегнивают и смешиваются в дурнопахнущую жижу, которую он боится выпить. Изнутри пробивается струя желания, воли. Он жаждет увидеть Кайла, заглянуть в его глаза, улыбнуться и увидеть его улыбку — и понять, что всё будет хорошо. Стэн собирает все силы — их немного, но всё же, — и встаёт под этот поток, чтобы почерпнуть в нём уверенности. — Я хочу увидеть Кайла, — говорит Стэн. — Типа… сейчас? — Да, — Стэн не был уверен, пока не сказал это вслух. — Типа, сейчас. Но сначала мне надо в душ, да? — Да, — Кенни спрыгивает с дивана, хватает Стэна за тощее плечо и тянет за собой. Стэн не имел в виду, что Кенни надо идти с ним в душ, но это же Кенни, так что пофиг, решает Стэн. Вперёд, по лестнице в ванную.       Шторка достаточно плотная; Стэн раздевается за ней и вешает трусы на карниз, открывает кран. Ему видно тень Кенни — она сидит на унитазе и спокойно перекладывает его брошенную одежду в корзину для белья.       Стэн моется очень горячей водой. У него крепкая кожа, он устойчив ко всему, кроме телячьего вагинита, и горячий душ в равной мере очищает тело и возвышает душу. Он вздрагивает от первого удара теплоты о кожу. Отскакивающие капельки создают радугу на плиточной стене, и, может, всё и впрямь наладится. — И что ты скажешь Кайлу? — голос Кенни слишком громкий, даже в шуме воды. — Не знаю, — бормочет Стэн в ответ. — Извинюсь, понимаешь? — он мылит голову шампунем, царапает ногтями череп, мечтает о том, чтобы это делал Кайл. Они однажды мылись вместе, по-дружески, стоя в двух шагах, делали друг другу дурацкие причёски, и смех эхом отскакивал от стен ванной. Об этом больно вспоминать. — Придумаю, что делать.       Стэн догадывается, что Кенни задремал, пока он мылся, потому что Кенни затихает и дышит чуть реже, и тогда Стэн позволяет себе подольше постоять под водой. Он сознательно откладывает встречу с Кайлом, ему просто слишком страшно. Он никогда не боялся Кайла, но вот — он ковыряет под ногтями, жуёт губы и боится. То, что Кайл его ударил, это ничего — он заслужил. Но он боится, что за время их разлуки Кайл повзрослеет, отринет свои детские чувства к Стэну и двинется дальше, а Стэн — нет. От этого вода кажется холоднее, и Стэн бросается закрыть кран. — Кенни! — говорит он — его очередь быть громким — выглядывая из-за шторки. Кенни и правда дремал. Он вздрагивает, открывает глаза и бросает в Стэна полотенцем, которое лежало у него на коленях — где только достал? Стэн ловит его и обматывает вокруг талии, отодвигает шторку и выбирается из ванной. — С лёгким паром, Стэн? Стэн пожимает плечами. Смотрит в зеркало. — Что мне надеть? — Начни с одежды. Хотя… — Кенни чешет подбородок, как будто раздумывает. Стэн уставляется на него без выражения. — Шучу, боже! Помнишь? Шутки? Приколы? Веселье? — Нет, — отрезает Стэн и выходит. Кенни идёт следом.       У себя в комнате Стэн выбирает самое безобидное — джинсы и фланелевую рубашку, разумеется — и натягивает на себя. Кенни тем временем лежит у него в кровати и раздражённо стонет, наблюдая, как Стэн бродит туда-сюда, тянет время. — У меня даже девушки не было, — говорит Кенни будто сам себе, — а я должен за всеми разгребать. Знаешь, вот поэтому я один. Так пекусь обо всех остальных, что, когда наконец прихожу домой, мне достаточно подрочить и отдохнуть. Кое-что приходит в голову Стэну, пока он поправляет книги на столе. Оказывается, он забыл вернуть учебник физики. — Поговори с Венди. Кенни смеряет его удивлённым взглядом. — О чём это? — Об этом. — Дрочке и отдыхе? — от того, как Кенни выгибает брови, Стэну хочется обратно в душ. Он оставляет книги в покое и садится на кровать. — Не, о другом. — О встречалках? — Ага, — Стэн вертит в руках краешек покрывала — оно мятое, грязное и чуть-чуть пахнет промежностью. — По-моему, ей одиноко. Кенни качает головой и усмехается. — Иди уже, чувак. Иди завоюй другого чувака. Круто, а? Как в кино? Это предпоследняя сцена. У меня предчувствие.       Стэн уходит.