7 кассет, на которых я люблю тебя.

Свертки бумаг летят в осветленную голову, плевки приклеиваются к одежде, оставляя отвратительные пятна, уши поглощены звоном и детскими криками. — Бедный Хан Джисон, ты ещё заплачь. — пинок в живот, от которого хотелось блевать. Хан превратился в маленький клубочек, трясущиеся руки пытались укрыть голову от новых ударов, но тщетно. — Посмотри на себя, ничтожество, — до боли в сердце знакомая мордашка оказалась рядом, очень рядом. А ведь прошлым вечером он не называл Джисона ничтожеством, из его уст лилось до дрожи в коленях «Сони», — ты просто жалкий кусок дерьма, который даже бродячие собаки нюхать не станут, — он плюнул на землю и жидкость оказалась прямо у испуганного личика, полного слёз. Джисон плакал не из-за боли в животе или руках, было больно от его слов. Каждый слог, что выливался из его пухлых губ, вырывал сердце ещё на один сантиметр, приближая носителя к гибели. — Лучше бы тебя вообще не было, отродье, — родная гримаса пыталась скрыть всю боль. Хан знал, что он не хотел делать ему больно. Но по-другому никак, общество весьма сурово в наши дни. Вокруг тишина, разве что птицы щебетали на деревьях. Рядом людей не было, вообще ни души. Джисон поднялся на колени и поглядел на асфальт около себя. Весь в крови. Рюкзак откинут куда-то в сторону, все вещи наружу, карманы порваны. Парень неторопливо собрал все принадлежности и попытался закрыть сумку, но она лишь ещё больше разошлась. — И что я только маме скажу, — прошептал школьник, касаясь полости под носом. Во рту вкус железа и рвоты. На трясущихся ногах, с синяками повсюду и, судя по всему, сотрясением, Хан вошел в квартиру и остановился в проходе, рюкзак упал на пол. — Ханни, я тебя заждалась, где ты был? — милая женщина выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем, — боже мой! Ханни, малыш, кто это сделал?! — начала плакать она. Её тёплые ладони судорожно проходились по избитому и, когда-то очень приятному, лицу, — мой мальчик, — она бросилась в рыдания, обнимая сына за плечи. — Мам, все нормально, просто потасовка, — оттянув от себя родную женщину, улыбнулся мальчик. — Нет! Я вижу, что над тобой издеваются! — она вытерла наступающую воду из глаз, — давай мы тебя переведём в другую школу, а? А…А хочешь вообще на домашнее уйдешь? Будешь дома, здесь, со мной, — женщина говорила так невнятно и быстро, что Джисон едва мог уловить смысл её слов, — малыш, ты больше туда не вернёшься, я тебя не пущу! Да, мам, я туда больше не вернусь. — Так, иди умойся, я обработаю твои раны и покушаем вместе, а потом ты мне назовешь имя каждого, кто на тебя покушается, мы их засудим! — да, мама Джисона была боевой женщиной, всегда защищала своего ребёнка или же очень пыталась и делала всё для него с самого рождения. Отца, к сожалению или к счастью, Хан никогда не видел, да и имя ему даже неизвестно. Впрочем к чёрту отца. К чёрту школу. К чёрту его. Холодная вода отрезвила рассудок и Джисон вдруг осознал, насколько ему больно. Дело не в физической составляющей, к ней парень давно привык. Неумолимо кололо сердце. Хотелось выдрать его с корнем, что впринципе почти ему удалось. Кровь вновь хлынула из носа, окрашивая раковину в подобающей ей цвет. Омерзительно-темно-красный. Именно так ощущал себя Джисон. На этот оттенок красного. Он был зол, опустошен, разочарован и разбит. Глубокий вдох. Спальня ничуть не отличалась от своего хозяина. Вещи, разбросанные в разные углы, куча бумаг и книг, которые Хан очень хотел прочитать, но не мог из-за вечной головной боли. Свежая чёрная футболка с минималистичным белым котиком на ней и такие же штаны в пол, скрывающие худые ноги. Иногда из-за таких вот «потасовок»Джисон просто не мог есть, его сразу выворачивало, даже если он просто посмотрит в сторону еды. Унитаз самый лучший друг, но вот разорванное горло весьма напрягало. Мама сидела на кухне, перебирая аптечку. Хан появился в дверном проёме и молча наблюдал за ней. Он всегда восхищался этой женщиной. Серьёзно. Она прилично одевалась, хорошо пахла и много чего знала. Многие люди удивлялись тому, что её сыну скоро семнадцать, поскольку выглядела она весьма молодо для своего возраста. — Чего стоишь, как не свой, садись, сейчас сделаю снимки твоих синяков, а потом обработаю твой нос, — она подвела телефон к синяку под глазом, но её руку убрали в сторону. — Мам, не надо этого всего, пожалуйста. — В смысле не надо? Ещё как надо, ну-ка убери руки. — Мам, — голос стал напорядок ниже и строже, — я сказал, что не надо. Женщина выдохнула и погладила сына по щеке. — Нос-то дашь заклеить? — улыбнулась она. Хан слабо кивнул. Две ватки закрывали дыхательные пути, но не настолько, чтобы лишить хозяина кислорода. Белый пластырь оказался на переносице. Мама взяла ручку и быстро нарисовала на нём что-то непонятное. — Вот, все будут думать, что это часть стиля, — она усмехнулась и протянула сыну зеркало. Маленькое чёрное сердечко, немного кривое, но это не особо важно. Буква Д была посередине. — Помню, в моей юности все парни носили такие пластыри с первой буквой своего имени, я даже успела влюбиться в такого, — хихикнула она, погладив пушистые волосы, — ладно, заболталась я, суп будешь? Хан снова кивнул. Слабый пар исходил из свежего бульона. Ложка оказалась во рту, согревая стенки. Кажется, это был самый вкусный суп, который когда-либо ел Хан. Мама сидела напротив, положив голову на руку, наблюдала за тем, как сын с пластырем на носу уплетает её еду. — Сынок, я тут подумала, если тебе, правда, нравится писать музыку, то может стоит попробовать себя в более перспективном городе? Хан склонил голову на бок и нахмурил брови. — Я связалась с одним знакомым из Сеула, скинула ему пару твоих песен и он сказал, что был бы рад взять тебя на работу, — она водила указательным пальцем по столу. Парень улыбнулся и накрыл мамины пальцы своими. — Это очень здорово, мам, — как бы Джисон не старался, но передать всю свою радость у него не получлось. — Я скину тебе его контакты, — хлопнула в ладоши она, — а теперь мне пора собираться. — Опять командировка? — пережовывая картошку, спросил сын. Кроткое «ага» послышалось уже из коридора. Сеул, продюсирование, песни, большой город… Все крутилось в голове слишком быстро, так же быстро, как и подступила тошнота. Джисон вскочил со стула и, пока бежал, вписался в стену. Самый лучший в мире суп смыли в унитаз вместе с каплями крови. — Милый, у тебя все в порядке? — постучалась мать. — Да-да, все хорошо, сейчас выйду! — пытаясь скрыть отдышку и панику, ответил юноша. Мама разглядывала себя в зеркале. Нежно-розовый костюм, состоящий из пиджака с большими пуговицами и юбки ниже колена. На ногах аккуратные туфли чёрного цвета с небольшим каблучком. — Как тебе? — улыбнулась она во все тридцать два. — Супер, тебе идёт. — Ты, как всегда, немногословен, малыш, — чуть рассмеялась она, — ладно, побегу, покушай обязательно и долго в телефоне не сиди! — чмокнув сына в щёку, сказала женщина. — Люблю тебя, сынок! — она помахала рукой и дверь за ней закрылась, оставив Джисона один на один с его главным страхом — мыслями.

***

Женщина зашла в квартиру и окликнула сына. Тишина. — Гулять ушёл, что ли, — она сняла обувь и прошла на кухню. Вчерашний ужин съеден до мельчайшей крошки, посуда вымыта, как и вся комната. Ноги повели в спальню сына. Если там опять бардак, то я его… Глаза оказались быстрее самих мыслей. В комнате идеально убрано. Все вещи на своих местах, ни пылинки или намёка на грязь. — Извините, а это точно спальня моего сына? — посмеялась женщина вслух. На столе лежал один единственный конверт, должного внимания которому не было оказано со стороны матери. Она сняла официальную одежду и взяла домашнюю, дабы смыть с себя всю эту ужасную работу и напряжение. Открытие двери в ванной — вот что стало самой главной ошибкой мамы Хан Джисона. Её дорогой сын лежал в ванне полной красной воды. Вокруг брызги крови и непонятные пустые коробки из-под таблеток. Его осветленные волосы окрасились в отвратительно тёмно-красный цвет. Цвет, который так ненавидел Хан Джисон, но вся его жизнь состояла из него. У парня просто не было другого выхода, кроме как погрузиться в него с головой. Женщина упала на колени, раздавив одну из множества коробок со снотворным. Она схватилась за бедную красную голову и начала неистово плакать. — Что же ты наделал, сынок, зачем…зачем…зачем?! — она кричала, что было силы. Голос охрип, потеряв свою сладость и нежность. Джисон не хотел делать никому больно. Но именно он и оказался исключением.