Вамперия

      — Скажи, что нашёл его? — Чан, по ту сторону телефонного звонка, чуть приглушён из-за помех: на окраине Пусана связь ловит совсем хреново. — Это чертовски долгий год.       — Ещё нет, — не скрывая раздражения отвечает Минхо. К подошве кроссовок прилипли водоросли, по возвращению домой придётся отмачивать в кипятке. — Но Сынмин наготове, думаю, в этот раз пришли куда надо. И если не будешь мешать…       — Хорошо-хорошо, дай знать, как закончите.       Ли отключается, не прощаясь.       Чан не дурак, понимает: в этот раз Чонин наследил и либо они найдут его первыми, либо младшему не поздоровится. Может быть, Ян сам понимает, поэтому и прячется в Пусане — последнее место, куда его сунется хоть кто-то искать.       Обращаясь, человек не по собственной воле теряет прошлую жизнь. Болезнь — как принято называть вампиризм уже много лет — заставляет обращённых бежать от того, что они любили, постепенно теряя рассудок. Поэтому-то никто и не искал следы Чонина в Пусане. Невозможно скрываться так долго в городе, который одним только названием разрывает сердце на кусочки.       Но Ян определённо в Пусане, поэтому Чан и не может усидеть на месте. За год младший должен был окончательно слететь с катушек, но, если ещё пытается скрываться, осознавая бедственное положение, значит, что-то изменилось. Когда Минхо напомнил, что младший бежал от Бана, тот лишь угрожающе сверкнул глазами.       Телефон вновь звонит:       — Это он. Только что зашёл на территорию заброшенного завода. Действуем, как договаривались.       — Чан звонил, — оповещает Ли.       — Не тебе осуждать. Сбрасываю, — фыркает Ким.       Отпираться бессмысленно, перед Сынмином тем более.       Минхо морщится, вновь принимается разглядывать светлую подошву любимых кроссовок. Водоросли намертво застряли между швами, воняя протухшей рыбой: никакая маскировка против чувствительного нюха Чонина теперь не понадобится.       Первые рыбацкие корабли выплывают с соседнего парома, растворяются светлыми бортами в последних полосах тьмы, разгоняемых солнцем. День только набирает обороты и, несмотря на ночь без сна, Минхо всё сильнее ощущает в груди вибрирующую тревогу.       Ли не только хочет вернуть Чонина под присмотр Чана, но и преследует личные цели: надеется получить подсказку, которая поможет в собственных поисках. Может, из-за этого тревога лишь нарастает.       Крыша бывшего ремонтного завода переливается золотым блеском. Небольшие лужицы, собравшиеся вокруг, отражают светлеющее небо. Сегодня за две недели первый солнечный день — идеальные условия, для поимки отбившегося от рук подростка, который совершенно случайно сошёл с ума и мечтает впиться в глотку всему живому.       Сынмин проторчал в Пусане больше месяца: натыкался на следы Чонин, но каждый раз они обрывались, заводя в ещё больший тупик. Либо Чонину кто-то помогает, либо младший каким-то образом умудряется сохранять здравый рассудок. Минхо верит в первое, но в глубине души надеется на второе — исключения из правил никто не отменял.       Найти место дневания оказалось сложнее всего: Ян будто специально искал пропитание на другом конце города, заставляя кружить вокруг одних и тех же мест. Обычно обращённые так не поступают. Им свойственна агрессивность до смерти голодных животных, именно поэтому они спят на костях.       За последние полгода поиски Чонина отошли на второй план, потому что Минхо приходится искать ещё и Хёнджина. Собственного, теперь уже вероятно бывшего, парня.       Когда солнечные лучи касаются панорамных окон заброшенного завода, Ли направляется в его сторону. Солнечный свет — это не смертельное оружие, а всего лишь сдерживающий фактор: вампирское зрение подобно кошачьему, ведь даже человек не может взглянуть на слепящее солнце.       Главный вход перемотан ржавой цепью, скрепляется конструкция навесным замком, скважина которого залита чем-то бурым. Вдоль висят потёртые таблички и предупреждающие знаки. Минхо заглядывает внутрь через небольшую щель, натыкается на разбросанный тут и там мусор, никаких следов обитания. Ли ещё раз проверяет замóк и решает поискать вход с другой стороны.       Существует ещё одна причина, по которой за Чонином пришлось идти Минхо.       Чан без раздумий опекает каждого, кто попадает под руку, но только с Чонином позволил себе большее — полюбить. Сынмин — единственный близкий по возрасту и дружба с ним зародилась сама собой. Минхо же на Чонина всегда смотрел сквозь пальцы, да и в то время слишком сильно был занят Хёнджином.       От Ли Чонин удирать не станет: обращённые проблемы с чужаками решают очень просто — зубами. И кто знает, на что способен обратившийся подросток, испытывающий душевную агонию из-за когда-то любимого человека. Именно по этой же причине Чан остался в Сеуле: если Чонин догадается, то первым делом сбежит.       Запасной вход оказывается открытым настежь. Минхо придирчиво оглядывает согнутую в нескольких местах дверь и убедившись, что вокруг никого нет, заходит.              Солнечный свет просачивается через грязные окна, достигая середины помещения. Прикрыв глаза, Ли принюхивается к затхлому воздуху. Пахнет сладостями и выпечкой — слишком неестественно для заброшенной полуразрушенной рухляди. Когда глаза привыкают, Минхо пробирается вдоль стены, прямиком к лестнице, ведущей на второй этаж. Солнечный свет остаётся позади       Чонин наверняка уже услышал чужие шаги и либо готовится защищаться, либо сбегать. Минхо не собирается давать младшему и шанса. Время на его стороне до тех пор, пока солнце продолжает светить.       Бетонные ступеньки, истыканные металлическими прутьями, раскрошились по краям и в некоторых местах держатся чудом. Но выбора нет. Выдохнув, Минхо делает шаг в темноту.       В отличие от первого второй этаж не пустует. Сладковатый запах чувствуется на языке, до щекотки забивает ноздри. Стянув с плеч рюкзак, Ли вытаскивает упаковку шприцов и бутылек с прозрачной жидкостью. Вдоль стен тянутся скамейки, везде валяются испачканные газеты, в некоторых местах пол заляпан бурой жидкостью. На одной из скамеек лежит разодранная рубашка, испачканная ещё свежей кровью. Минхо едва касается тряпки носом — человек.       Небольшие окна будто впопыхах замазаны чёрной краской, солнце тонкими полосками пробирается внутрь через чистые участки, давая возможность увидеть хоть что-то. В конце концов Ли всё ещё человек, пусть и наполовину.       С каждым шагом тошнотворная сладость становится только сильнее, впереди виднеются неработающие терминалы и ответвление в небольшую комнатку. Чонин забился на самый верх, туда, где солнечный свет никак не может достать его.       Минхо продолжает шагать вперёд, прислушиваясь к мёртвому окружению. Упаковка шприцов хрустит между пальцев, приободряет в постоянной тишине. Там — снаружи дожидается Сынмин, караулит территорию на случай побега.       Небольшая комната в конце зала оказывается пуста. За дверью ещё одна лестница, ведущая на чердак. Минхо воскрешает в уме план здания, осознаёт, что бежать оттуда некуда.       Первая ступенька громко хрустит под ногами. Ли чуть медлит пред тем, как наступить на следующую. Здание не используется уже десяток лет, вероятно многие конструкции доживают последние годы — повезёт если не секунды. На середине подъёма Минхо вооружается ещё и фонариком.       Чердачное помещение крошечное. Стены расписаны потрескавшимися граффити, в углах лежат поблёскивающие кости. Минхо поддевает одну носком кроссовка и чуть подталкивает в сторону сидящего Чонина. Кость будто игрушечная катится вперёд, издавая пластиковые звуки. Вероятно, они оказались тут до появления младшего, служа небольшим устрашением. Обращённые не едят людей, они ведь не крысы.       — Миленько, — комментирует Ли, кивая на укатившуюся кость.       — Привет, Минхо, — сухо бормочет Чонин.       Старший проглатывает удивлённый вздох, щёлкает фонариком, но поднять его не решается.       Обращённых со зверями сравнивают не просто так: из-за вампиризма они медленно сходят с ума, дичают и забывают прошлую жизнь. Стремительно пытаются уничтожить всё, что когда-то любили. Длится всё это едва меньше года. Но Чонин узнаёт стоящего перед ним Минхо, даже голос звучит вполне разумно.       — Может быть, согласишься пойти со мной? — ответа не следует.       Минхо сжимает фонарик, делает несколько неуверенных шагов вперёд. Вдалеке шумит море, крик чаек едва пробивается сквозь крышу, Чонин вздрагивает, но с места не двигается. Ли наблюдает с интересом, словно за подопытной крысой в клетке: Ян жил окружённый тем, что любил с самого детства, подобное должно лишь ухудшать самочувствие и ускорять обращение.       Справа валяется разбитый мобильный телефон, обрывки одежды, снова кости, но уже меньше, вероятно, не человеческие.       — Кто тебе больше по вкусу? — Минхо делает ещё шаг. — Дай угадаю, искал похожих на Чана?       Имена — самое худшее, они как маленькие ножики врезаются в плоть, оставляют кровоточащие ранки по всему телу. Чужое имя навсегда высекает в голове образ человека, не повезло вдвойне, если этого человека ты ещё и любил.       Чонин сжимается на долю секунды, делает рывок вперёд, оказываясь на расстоянии вытянутой руки. Младший теперь походит на оживший труп: грязная одежда на несколько размеров больше, исхудавшее тело, выступающие острые скулы, горящий ненавистью и жаждой взгляд.       — Чонин? — младший издаёт низкий, почти что животный, рык. Зажимает уши руками, вновь горбится.       — Убирайся.       — Увы, но тебе придётся пойти со мной.       Минхо не уверен, что Чонин понимает и половину из сказанного. Наверняка действует на автомате. Некоторым обращённым удавалось сохранить память о себе до самого конца.       Ян вновь подбирается, сжимается перед новым броском. Бьёт наотмашь, вкладывает в удар всю силу, ребро ладони накрывает солнечное сплетение. Минхо отшатывается назад: в ушах звенит. Мир по краям начинает расплываться. Следующий удар приходится в живот. Ли сжимается, чтобы защититься, но картинка перед глазами лишь сильнее покачивается из стороны в сторону и в итоге старший оказывается на полу. Из носа течет кровь, Чонин, окутанные новым запахом, замирает. В его глазах мерцает осознанное сражение, выбивающее почву из-под ног похлеще любого удара.       Прошло больше года, его время давно должно выйти.       Симптомы развиваются по нарастающей, но всегда идут друг за другом без изменений. Непреодолимая жажда чужой крови накрывает ломкой; всё то, что человек когда-то любил, теперь причиняет нестерпимую боль, достаточно одной мысли. Собственное имя заставляет биться в агонии. Солнечный свет ослепляет и дезориентирует, потому что зрение становится острее, а тело сильнее и быстрее. С каждым днём жажда крови дурманит, и так, спутанное сознание и спустя месяц человек похож на сошедшего со страниц книг психопата, чем на прежнего себя.       Чонин не может помнить Минхо, отвечать так тихо и спокойно. Как и не может больше года вести осознанную охоту, избегая преследования. И уж тем более не должен замирать при виде чужой крови.       — Чан ждёт тебя, слышишь? — тараторит Ли. — Сынмин продолжал искать всё это время. Вспомни, как вы ели токпоки в парке. А караоке? Ты тогда сорвал голос и неделю не мог нормально разговаривать.       Борьба в глазах сменяется злостью и болью. В памяти ненароком всплывает яркая улыбка Хёнджина, который пропал точно так же. Минхо очень хочет верить, что Хвану удалось выжить.       — Чан каждую неделю покупает литр чёртовой колы, которую никто не пьёт, потому что ты её любишь. Он постоянно пялится на ваши общие фотографии. — Чонин вновь издаёт утробный рык — предупреждает. Минхо, опираясь о стену, аккуратно поднимается. — Помнишь постоянные походы с Сынмином за гамбургерами, он теперь их ненавидит. И всё продолжает таскать твои футболки.       Рык сменяется на завывание. Во взгляде больше никаких раздумий, только злая решимость. Чонин сжимает пальцы в кулак, вновь бьёт в грудь, отталкивая подальше от лестницы — единственного пути к свободе. Во второй раз Минхо готов, лишь ненадолго теряет равновесие, позволяет Яну сбежать на второй этаж. Там — внизу — против него солнце и открытое пространство.       Голова кружится от резких движений — возможные отголоски сотрясения, будь Минхо человеком чуть больше — черепушка могла разлететься как арбуз.       Лестница под ногами скрипя, принимает вес тела. Минхо движется аккуратно, ощупывает карманы в поисках упаковки со шприцами.       — Чонин? — вновь окликает Ли: выводит из равновесия каждый раз, когда младший чуть соберётся.       Ян замирает посреди второго этажа спиной к Минхо. Делает несколько бесшумных шагов вперёд, запинается перед лестницей на первый этаж: знает, что там внизу караулит солнце. С его губ срывается ещё один рык, переходящий во всхлип. Ли неосознанно поддаётся вперёд: обращённые не плачут.       — Остановись.       Чонин, если и может — не слушает. Бросается к последней лестнице, сбегая на первый этаж. Минхо ковыляет следом, на ходу набирает в шприц транквилизатор из бутылька. Ступеньки осыпаются в пыль от каждого шага.       Младший понимает, что оказался в ловушке, но всё равно продолжает метаться, хотя мог и должен был избавиться от Минхо ещё в самом начале.       Солнце на первом этаже без изменений достаёт лишь до середины. После тёмных этажей глаза неприятно покалывает. Белые искры, скачущие перед глазами, отдают в мозг, вызывая ещё один приступ тошноты. Минхо замирает у лестницы, сощурившись, упирается взглядом в младшего.       Чонин фарфоровым изваянием застыл у стены: прижимается к ней, будто она может спасти и смотрит за окно. Там, за мутным стеклом, раскинулось море, по которому вдоль проплывает множество кораблей. Младший часто моргает, словно готовый вот-вот заплакать.       Минхо выпускает воздух из шприца, накрыв иглу колпачком, движется к Чонину. Бежать больше некуда. Ян реагирует сразу: подбирается, готовясь к новому удару. Первый этаж — единственное место, где у Чонина банально нет места для манёвра.       Ли делает рывок первым, хватает младшего за плечи, разворачивает лицом к окнам и пихает вперёд. Чонин беспорядочно вырывается: умудряется заехать локтем в живот, вышибая из лёгких воздух, но Минхо продолжает крепко держать. Солнечный свет, действительно, не причинит серьёзных травм, но может ослепить на время.       Старая деревянная рама дрожит от той силы, с которой Чонин вцепился в неё. Минхо, скрипя зубами, дёргает на себя ещё раз, хруст дерева кажется оглушающим выстрелом. Ян пошатнулся и воспользовавшись моментом, старший наконец прижимает его к полу.       Шприц чудом не пострадал. Стянув колпачок зубами, Ли лёгким движением вкалывает транквилизатор в шею. Запах лекарства опутывает кожу. Минхо слышит, как бьётся чужое сердце, как дыхание ударяется об пол, подымая пыль в воздух. Сил держать младшего совсем не остаётся, окна расплываются перед глазами. Рот вяжет от горькой слюны. Дрожащими руками Минхо набирает номер Сынмина.       — Забери нас.       Как только Ким сбрасывает, Минхо отползает в тень. Холодный бетон действует успокаивающе. Доза, которую Ли вколол, смертельна для человека, способна повалить стаю собак и вырубить слона. Но метаболизм обращённых высокими температурами сжигает любое лекарство, так что для длительного эффекта подобное необходимо.       Как только Ли оказывается на другой стороне, Чонин пытается встать, но руки и ноги едва его слушаются. Младший сонно моргает, впивается взглядом в парня напротив:       — Чайки поют, — голос звучит так слабо и тихо, будто шелестит море.       — Как это ощущается? — интересуется Минхо, не надеясь получить ответ, — видеть что-то любимое.       — Жжёт изнутри, как солнце, — всё же отвечает Чонин, закрывая глаза.       Минхо дышит через рот и приступ тошноты ненадолго отступает. За мутным стеклом без изменений. Солнце касается воды, от ветра на потолке оживают белые пятна, двигаются в такт бьющимся о берег крохотным всплескам.       Ли очень чётко помнит, как Чонин постепенно терял себя. Младший начал с банального: выкидывал любимые книги и коллекцию фильмов на дисках. Когда вещи закончились, досталось зеркалам: каждое из них было заботливо разбито на мельчайшие кусочки. Чонин раздирал зубами собственные запястья. Бесконечно срывался на Сынмина и кричал Чану в лицо о том, как он ненавидит его голос и не выносит звуков дыхания. Все знали, что происходит, но ничего изменить нельзя. В конце концов Чонин сдался и сбежал, видимо решив, что так будет лучше.       Вампиризм — врождённое заболевание. Люди рождаются с ним не так часто: пять процентов от общего населения планеты. Некоторые проживают вполне обычную жизнь, а кто-то, как Чонин или Хёнджин — обращаются. Возраст обращения разный, но чаще от восемнадцати до двадцати пяти. Нет точной формулы, по которой вычисляется сойдёшь ты с ума или нет, как и нет методов, которые смогли бы объяснить причину происходящего. Как люди по-разному переносят одинаковые заболевания, точно так же происходит и с обращением.       Каждый носитель отмечается государством ещё с рождения. Если фортуна неблагосклонна, то в день икс государственная служба по надзору выезжает с мигалками, и остаток своих дней бывший человек служит науке. В противовес государству существуют частные организации, берущие на себя надзор за носителями, с целью облегчить последние дни. Так Чонин и попал к Чану в руки: спустя два года после восемнадцатилетия отказался от государственной клиники.       У Чана самый маленький штат во всём Сеуле. Включая его самого три парня. Сынмин — единственный человек. Ещё и по этой причине Минхо сегодня выступает в роли ловца. Минхо — носитель, который давно перепрыгнул возраст обращения.       Чонин свернулся калачиком в лучах солнца. Вздрагивая, когда ветер доносил на себе шум моря. Вдалеке слышится визг тормозов и Ли, наконец, позволяет себе расслабиться. Прикрывая глаза, вдыхает полной грудью.