killing me softly with his song

      Год с хвостиком спустя. Они не могут дотерпеть до спальни. Они кусают друг друга в губы, царапаются и стонут громко-громко, потому что похоть сильнее их самих. Они стукаются зубами в порыве страсти, врезаются во все углы квартиры (наверняка останутся синяки), а затем Феликса разворачивают спиной и нагибают над кухонным столом. Руки хватаются за вымытую до блеска поверхность, опрокидывая скляночки с солью и перцем. Член Чанбина входит легко — это их третий заход за сегодня, и в заднем проходе Ликса столько влаги, что она попросту не нужна. Он упирается лбом в прохладную столешницу, чтобы хоть немного охладить охвативший тело безумный жар, и содрогается при каждом толчке.              — Ну, и?       Феликс встряхивает буйной шевелюрой, погрузившись в воспоминания с головой. В паху от калейдоскопа картинок перед глазами закономерно сладко ноет, и он краснеет ушами. Негоже бродить меж залами выставочной галереи со стояком.       Джисона он тоже не слушает, хотя и позвал его сам. Ему даже совсем немножко совестно от этого, но Хан обычно слишком занят собственными рассказами, чтобы обнаружить невнимание собеседника.       — Что — ну и? — переспрашивает Ликс.       — Я спросил, когда вы с Чанбином ну… это самое… Ну, ты понял.       Тонкая бровь вздымается вверх. Пропустив весь монолог друга мимо ушей, он и предположить не может, к чему тот клонит. А, главное, каким образом обсуждение проблем на работе Джисона вылилось в это?       — Ты можешь сказать прямо? — Ли прищуривает глаза, чтобы получше разглядеть «Хлопковую контору», висящую на противоположной от них стене. Приходится подойти чуть ближе — с этого расстояния ему видны лишь общие очертания людей и предметов на полотне. — Ах, Чанбин прав, мне стоит носить линзы…       — Ну вот! — отчего-то радостно восклицает Хан, хлопая в ладоши.       Ли смотрит на него как на умалишенного.       — Да что с тобой такое? — спрашивает он, делая несколько шагов к картине. С более близкой дистанции она приобретает, конечно, совсем иные форму и содержание. — Как в жопу ужаленный, ей-богу.       — Это кто из нас еще уж… ай! Прекрати!       — Ой! Прости, моя нога случайно здесь оказалась.       — Да как ты смеешь!..       — Молодые люди, — окликает их смотрительница зала, симпатичная женщина среднего возраста в ужасно безвкусной блузке болотно-зеленого цвета. — Вы на выставке, а не на футбольном матче. Ведите себя прилично.       О, да. Знала бы она, о чем думает Феликс в этот самый момент. Ни одной приличной мысли и растущее, как на дрожжах, возбуждение.       — Просим прощения, этого больше не повторится! — Джисон приседает в карикатурном книксене, и дама, сморщив носик, уходит от них прочь. — Ты меня подставил! — шипит он уже Феликсу.       — Больше никогда не стану брать тебя в галерею.       — Бука.        Влажные от воды волосы неприятно липнут к коже. Он не может поправить их: руки заняты — они скользят по кафельной плитке в попытке удержаться на ногах, пока Чанбин дрочит ему. Любовник оставляет яркие засосы на шее и плечах (главная по мейк-апу нуна явно не скажет ему приятных слов послезавтра) и неистово водит ладонью по члену Феликса, доставляя ему удовольствие раз за разом. Это, кажется, уже третий оргазм за последние минут двадцать, а кожа покрылась некрасивыми морщинками от обилия льющейся на них влаги. Счет за воду в этом месяце, очевидно, придет скотский.              — Ты что, снова меня не слушаешь?       Как хорошо, что он надел сегодня просторный свитшот — не придется ни перед кем оправдываться в своей эрекции.       Чанбин… Он сводит его с ума. Его присутствия в жизни достаточно востребованной на корейском рынке модели более чем предостаточно для простого любовника. Они не связаны отношениями, они не живут вместе, они просто встречаются несколько раз в неделю, чтобы снять напряжение посредством секса, пожаловаться на жизнь и разойтись по делам. Однако, все совсем не так просто, как кажется на первый взгляд.       Почему-то каждый раз, когда Феликсу нужно покинуть квартиру Чанбина ранним утром, чтобы успеть на съемки, делать это совершенно не хочется. И в груди что-то тоскливо скребется, словно запертый в коробке новорожденный котенок. И улыбки с очаровательными ямочками преследуют его во снах, чтобы наутро Ликс проснулся с засохшими солеными дорожками на щеках.       — Извини, задумался, — бормочет он, переходя от Дега к «Морю» Ренуара. Беззаботность и свобода, которыми полотно прямо дышит на зрителей, так сильно контрастирует с холодными, даже безжизненными тонами «Европейского моста» Кайботта, что чувства Феликса путаются меж собой, меняются местами, и вот уже перед глазами возникают совсем иные образы.       — О хене?       Джисон заглядывает в глаза с такой ехидной ухмылкой, что Ли не в силах противостоять его безудержному напору. Губы расплываются в усмешке.       — Ты такой дурачок у меня, — он треплет Хана по волосам, на корню пресекая любые поползновения в сторону своей личной жизни. — Лучше любуйся выставкой.       — Да в рот я… кхм. Не сдалась мне твоя выставка французских художников-импрессионистов.       — И зачем приперся тогда? Я бы и с Минхо-хеном прекрасно сходил. Он, в отличие от тебя, не хочет залезть ко мне в трусы, чтобы узнать, сколько ночей на прошлой неделе я провел у Чанбина.       — А сколько?       — Не твое собачье дело.       Любопытство Джисона порой действительно надоедает и действует на нервы. Феликс одновременно и раздражен этим, и огорчен: грань между тактичным интересом и самой настоящей назойливостью стирается слишком быстро, чтобы уловить ее, и порой их встречи заканчиваются на довольно диссонансных аккордах. Они, конечно, мирятся почти сразу же, но Ли это конкретно не нравится. Эмоциональные горки какие-то, а не дружба, получается.       — Злюка.       Феликс не обижается на то, что Джисону искренне неинтересны его увлечения, и что тот даже не пытается этого скрыть. Он не обижается на местами склочный его характер, потому что в трудный период жизни тот был рядом и поддерживал его изо всех сил. Он не обижается на его немного глуповатую манеру вести себя на людях, потому что не вправе судить его за это.       Но ему до чертиков обидно, когда друг вторгается в личное пространство и надоедает ему с одними и теми же вопросами из встречи во встречу. Как-то так получилось, что Джисон решил, что только благодаря его скромной персоне у Феликса теперь есть регулярный секс и запасные ключи от чужой квартиры, что так удобно расположена рядом с офисом его агентства. Они несколько раз успели выяснить, что столкновение с Чанбином у них вышло случайным на девяносто девять процентов, но любые доводы и факты разбиваются о глухую стену твердолобости Хана, уверенного в своей исключительности.       Правильно Минхо-хен шкерится от него по всем углам. Вот когда избавится от своей инфантильности хотя бы на чуточку, вот тогда хоть трава не расти.       — Прости, — устало вздыхает Феликс, понимая, что перегнул палку. — Я просто… Эти примерки, обложки, бесконечный моделинг…       — Ты устал. Да, я знаю, — без тени досады говорит Хан.       Ликс отрывает глаза от «Абсента», чтобы увидеть озорную улыбку друга. Порой он забывает, как быстро отходит Джисон от склок, и как скоро разрешаются недопонимания между ними одним лишь «прости».        — Тебе не больно? — Ни капельки. Поцелуй в висок, трепетное прикосновение к чувствительному местечку чуть ниже лопаток. Чанбин слизывает языком стекающую с плеча капельку крови и тянется за перекисью, чтобы обработать так некстати полученную Феликсом ранку. — Нуна завтра отругает меня по первое число… — вздыхает Ли, кривя губы, когда жидкость попадает на место увечья. — Ты же не топлесс снимаешься, — фыркает Чанбин, протирая ваткой место вокруг ранки. — Хотя я бы на это посмот… — Хватит с тебя сегодня. Лавочка закрыта. — Да я без задней мысли…              На улице по-осеннему свежо и даже холодно. Джисон кутается в свое новомодное пальто — купил с квартальной премии, — и жалуется на накрапывающий дождик. Предложение Феликса посидеть в ближайшем кафе он воспринимает с энтузиазмом и почти вприпрыжку бежит к месту дислокации. Ли фыркает на его ребяческое поведение — все-таки, не пятнадцать лет дитятке, — но от друга не отстает.       На секунду Ли поднимает глаза к темному небу — убедиться, что отсюда все так же не видно звезд, и полюбоваться на серые облака. Чувство дежавю легонько щиплет в носу порывом ветра.       В кафе Хан заказывает себе тонну сладостей, отмахиваясь от предупреждений об аллергии. Ликс уныло размешивает яблочный латте, подперев щеку рукой, и готовится к продолжению разговора, который им не удалось завершить в галерее — он неизбежен, как скатывающаяся с вершины горы лавина. Набив желудок до отвала, Джисон удивительным образом приобретает способность говорить серьезно на сложные темы и не пристает с ненужными вопросами, когда ответы на них лежат у него на ладони. Феликс всерьез полагает, что у друга раздвоение личности — слишком по-разному он ведет себя даже с ним, привыкшим ко всем особенностям его характера.       — Хенджин думает, что вы встречаетесь.       Вот и оно.       — Пусть лучше подумает о том, как не тратить все деньги налево и направо, — фыркает Ли. — Выдержать перешептывания девчонок за спиной я еще могу, но не его бесцеремонные вопросы в лоб, уж увольте.       — Ему просто интересно, — Джисон пожимает плечами.       — Он мне не друг, и даже не товарищ. Все, проехали. Не хочу портить себе вечер.       — Оу? — оживляется Хан, отставляя в сторону наполовину съеденный кусок торта. — Едешь сегодня к хену?       Феликс угукает, отпивая латте из трубочки. Плохо размешанный яблочный сироп растворяется на языке, и Ли думает, что никогда больше не переступит порог этой забегаловки. Такую бурду он может и дома с растворимым кофе намешать.        — Ты голоден? — Не успел даже перекусить, меня из стороны в сторону дергали все, кому не ле… Это что на тебе надето? — Фартук, — Чанбин хмурится непонимающе, переставляя местами сковороду с токпокки и закипающий чайник. — На голое тело? Тебе удобно? — Зато нигде не жмет. Заботливо приготовленный Чанбином ужин остается нетронутым: любовник срывает с него домашнюю футболку сразу же, как выключает плиту, и сажает прямо на стол, чтобы наутро у Феликса болела спина от жесткой поверхности. Он действительно теряет любые ориентиры, когда рядом находится рэпер, и шкала его терпения стремительно угасает прямо на глазах.              — Честно говоря, со стороны вы и впрямь выглядите, как парочка. Сам посуди: ты ночуешь в его квартире чаще, чем дома, это раз. Вы ходите в тот кинотеатр посмотреть скучные старые фильмы — это два. Ты знаешь о его аллергии на шерсть…       — Поэтому я ночую у него. Джисон, это же очевидно, — перебивает Ликс. — Куда мне его к себе пускать? К Милк? Чтобы мне пришлось его спасать от отека горла, не дай бог?       — Вот об этом я и говорю.       Взгляд Хана непривычно мягок, когда Ли отрывает глаза от чашки с кофе. Друг переживает за него, это ясно, как белый день, но…       Все очень сложно. И он не хочет разбираться во всей этой каше, потому что попросту потеряет дорогу к выходу из бесконечного лабиринта предположений и желаний.       — Это обычная забота о другом человеке, — возражает Феликс. — Тебе никогда не приходило в голову, что ты не бываешь у меня дома по той же причине?       — Нет, это друго-ое!       — Ладно, проехали этот пункт, — вздыхает Ли. — Что там дальше?       — Когда я видел вас в последний раз вместе, ты счастливо улыбался. Я не помню, чтобы за последние полгода ты переставал хмуриться хоть на секунду.        — Мы ходили на постановку «Звуков музыки», не преувеличивай.       — И это была годовщина вашего, цитирую: «временного секса на пару недель, потому что у него крутая тачка и охуенный член». Больше года уже прошло, напоминаю на всякий случай.       Феликс не знает, зачем так яростно отрицает все доводы Джисона. Да, он в чем-то прав. Да, он подмечает нужные детали, что в его представлении являются каноничным поведением влюбленных, но с чего он решил, что знает все об отношениях людей с другими людьми?       — Ладно, ладно, — Хан поднимает руки в примирительном жесте. — Я от тебя отстану, но напоследок спрошу кое-что. Не обязательно отвечать мне на вопрос, ответь в первую очередь сам себе. Если завтра тебе, допустим, предложат переехать в Штаты на более выгодные условия работы, насколько сложно будет оставить хена здесь, и как сильно ты будешь тосковать по вашим общим увлечениям?        Чанбин проводит пальцами по его щекам, заворожено глядя на примостившиеся то там, то сям конопатинки. Феликс сидит у него на коленях, уморившись после показа, и ворчит на ошибившегося с его костюмом стажера. — Не пойму, зачем твои девочки-визажистки прячут такое сокровище. Это же чудо настоящее, а не веснушки. Ли пожимает плечами. Им виднее, наверное. Может быть, скоро пойдет мода на естественность, и ему разрешат показывать эту маленькую особенность, которая так нравится рэперу. — Я делаю то, что мне говорят. Тут с этим очень строго, сам знаешь. — Знаю, оттого и не понимаю. Тебе очень идет. Феликс улыбается краешком губ, обнимая Чанбина за шею и пряча глаза от его любопытного взгляда. — Спасибо. Сегодня они пролежат до самой ночи в постели, нежась в объятиях друг друга, и наутро впервые за пару месяцев Ликс проснется без ужасающих мешков под глазами.              — Ну, бывай, — прощается с ним Джисон, словив такси до дома. Ему еще доделывать доклад о пестиках и тычинках, от шуток о которых он сегодня так и не смог удержаться.       Феликс провожает машину задумчивым взглядом, прокручивая в голове последний вопрос, как будто стараясь разобрать каждое слово на буквы, буквы — на звуки, посмаковать произношение, только бы не думать много об этом. Он обязательно ответит себе на него, но позже — много позже, когда в груди перестанет так невыносимо тянуть от меланхоличного «а что, если…», и когда руки не будут дрожать от желания немедленно прикоснуться к Чанбину.       До назначенного часа остается еще немного времени, и он бредет по улочке, глубоко погрузившись в свои эмоции. Накрапывает дождик — слишком мелкий, чтобы доставать зонт, который он благополучно забыл дома. Где-то вдалеке, ближе к центру, слышен мягкий металлический тембр саксофона, играющего Dream a Little Dream of Me.       А ведь он и впрямь ждет этой встречи. Он ждет каждую их встречу, по правде говоря, как ребенок ждет наступления Рождества и гору подарков под елью. Засыпая в одной постели с ним, он ждет скорого наступления утра, чтобы украсть себе частичку сонного и растрепанного Чанбина — в противовес той бешеной энергии, которую он излучает на своих выступлениях в клубе. Раздеваясь в гримерке, чтобы примерить очередной наряд, он думает о том, как любовник наблюдает за этим со стороны и как возбуждается от вида плавных изгибов его тела. Бродя в одиночестве по ночной улице, он вспоминает их знакомство, перетекшее сразу же в горизонтальное положение.        — Нет… Стой… Стой! Что ты делаешь? Ах! Феликс хватает подушку и закрывается ею от всего мира. Чанбин сегодня как-то особенно напорист и азартен, и Ли всецело поглощает это безудержное желание. Правда, он никогда не думал, что любовник захочет экспериментов… такого рода. — Ты сладкий, птичка. Сильные руки Чанбина широко раздвигают его ягодицы, и он проникает своим языком внутрь, заставляя Ликса биться одновременно в смущении и вожделении. На заднице останутся следы от пальцев, как пить дать, но это ничто в сравнении с ощущениями, которые испытывает Феликс. Очень скоро стыд проходит, уступая свое место похоти, и наслаждение ярко вспыхивает перед глазами цветными фейерверками. Умелый язык любовника толкается в порядком растянутое естество, а колечко мышц сжимается вокруг него в агонии. — Самый вкусный на свете.              Спичка чиркает о коробок (он забыл дома зажигалку и купил первое, что попалось на глаза), извлекая из серы крошечный столп искорок. Феликс подносит огонек к сигарете и делает затяжку. Табачный дым проникает внутрь, немного утихомиривая разбушевавшееся сердце.       Ни разу за прошедший год с хвостиком они не обсуждали эти странные отношения. Они просто были друг у друга, и больше ничего не нужно было. Что с того, что они частенько зависают вместе за пределами постели? Утонченный вкус Феликса на хорошую музыку и Золотую эру Голливуда впервые в жизни нашел толкового собеседника, никоим образом не пытавшегося угодить ему лишь для того, чтобы получить одобрение или произвести впечатление. Что с того, что большую часть своего свободного времени Ликс проводит в компании именно Чанбина? Что с того, что ни один партнер, что были у него до, не мог удовлетворить его потребности в полной мере?       Они ведь даже не обговаривали никакие правила. Феликс пробовал встречаться дважды за последние полгода, но не срослось, как и Чанбин длительное время ухаживал за коллегой по сцене, симпатичной милашкой Хевон, которая неожиданно уехала работать в Тэгу. Ликс ревновал, может быть, лишь самую малость: девчонка и вправду была хорошенькой, доброй, и очень подходила рэперу даже внешне.       Какие отношения? Чушь это все. Форменная чушь.       Дождик усиливается, вынуждая его спрятаться под ближайшим навесом. Он стоит спиной к какой-то кофейне, закрывшейся, судя по нарисованному кистью на двери графику работы, пару часов назад, поэтому он никому не помешает. Сигарета истлевает быстрее, чем он о ней вспоминает: досадно, придется выбросить. Но что это с ним? Так задумался, что не выкурил даже половины.        Лицо у Чанбина раскрасневшееся от ощущений, по вискам на грудь стекают капельки пота. Его крепкие мышцы сокращаются, а пальцы путаются в светлых волосах Феликса, активно работающего языком. Он обожает смотреть на то, каким потерянным и дезориентированным становится любовник, когда он делает ему минет. Это выражение лица не спутать ни с чем. Его стоны, привычные во время соитий, превращаются в жалобный скулеж и мольбы о продолжении, пока горячая вязкая сперма не заполняет рот Феликса. После он обязательно поцелует его коленки — его собственный маленький ритуал, отзывающийся в груди теплотой.              Уже с порога Феликс ощущает умопомрачительный запах запеченной с овощами свинины, отчего живот его урчит так громко, что хозяйничающий на кухне Чанбин не может не обратить на это внимание.       — Вы с Джисоном, что, не ужинали? — перекрикивая булькающую кастрюлю с супом, спрашивает он.       Ли скидывает с ног ботинки и, минуя ванную, заходит в кухню.       — Как пахнет… — прикрывает он глаза, втягивая носом аппетитные ароматы готовящегося мяса.       — Бегом мыть руки, — ворчит Чанбин, не отрываясь от готовки.       — Я думал, ты наденешь сегодня ничего. В буквальном смысле.       — Кыш, я сказал!       Заливаясь смехом, Феликс убегает в ванную, пока рэпер всерьез не разозлился на него. В стакане стоит две зубные щетки; на крючках висит четыре полотенца — по два на каждого; в ящике с бельем Чанбин любезно выделил ему сектор для трусов. Хоть завтра переезжай, все на месте.       Ему вообще-то нравится квартира рэпера. Выдержанная в строгих темно-белых тонах, в ванной она впечатляет обилием алого цвета, в кухне умиротворяет винтажным бежевым, а в спальне… В спальне огромная мягкая кровать дает столько простора для фантазий, что Феликс тайно от Чанбина вычеркивает из специально заведенной заметки пункты о том, в какой позе они сегодня занимались любовью. Даже Джисону этот факт показался бы сумасбродным, чего уж говорить о Ли. Порой он считает, что поехал крышей и является самым настоящим извращенцем, коим не был до знакомства с Чанбином. И хочется свалить всю вину за это на любовника, но не получается — сам ведь лезет.       Иногда он задается вопросом, не сошел ли он с ума в ту ночь на самом деле. Среди знакомых и друзей он всегда слыл уравновешенным молодым человеком, что подумает сто раз, прежде чем принять какое-то решение, и тут вдруг нарушил собственные принципы и установки. Минхо-хен не разговаривал с ним неделю, пытаясь осмыслить и принять тот факт, что его любимый донсэн совершил нехарактерный для себя поступок, а затем пришел однажды прямо к нему домой, вручил огромный бутыль анальной смазки с запахом лаванды («успокаивает») и несколько упаковок презервативов (с Чанбином к тому моменту они виделись еще раза три, использовав всю ленту кондомов, оставленных Джисоном под пассажирским сидением BMW 5M). Еще и сказал что-то про гордость и безопасный секс, похлопал по плечу и ушел, оставив Феликса краснеть на пороге собственного дома.       — Ты чего там застрял? — рэпер возникает в проеме двери, перепугав Феликса до чертиков.       — Нельзя же так… Я чуть в штаны не наложил.       — Не нужно в штаны. Мой дружок еще будет знакомиться с твоей дырочкой.       — Фу, — Ликс кривится. — Что за ужас. Начитался подкатов из нулевых?       — Хотел посмотреть, как ты морщишь свой очаровательный носик.       Чанбин чмокает его в кончик носа и улыбается.       Что-то странное творится с Феликсом. Широкая улыбка рэпера, обращенная к нему и открывающая вид на милые клыки, его чертовы ямочки и пахнущее домом дыхание… Его усыпанная катышками домашняя кофта, так не соответствующая привычной для него одежде, и такая мягкая, что клонит в сон, когда Ли кладет голову на грудь Чанбину… Сейчас он потянется к нему за поцелуем, пригладит торчащие во все стороны кудряшки и попросит взять его прямо здесь, посреди ванной, и плевать на ужин, плевать на собственные чувства, плевать на вопросы Джисона…       «Насколько сложно будет оставить хена здесь, и как сильно ты будешь тосковать по вашим общим увлечениям?»       Черт. Черт, черт, черт.       В горле образуется целый клубок из эмоций и чувств, что не находит себе выхода вот уже несколько месяцев кряду. Откуда он там взялся и какие тайны хранит? Феликсу страшно. Очень страшно. Ему кажется, что это — ящик Пандоры, и он боится открывать его, не удостоверившись в том, что находится в безопасности. Внутри наверняка находятся чудовища и первобытный ужас.       — Что мы делаем, Чанбин?.. — шелестит Феликс, не узнавая в этом неуверенном и растерянном тоне собственный голос.       — А что мы делаем? — также шепотом переспрашивает рэпер, чуть наклоняясь вперед. На губах больше нет и тени улыбки. Он смотрит серьезно, всматриваясь в глаза и пытаясь найти там причину — он всегда так делает. — Ты чего-то боишься? Меня?       «Да», хочется ответить Ли, но слова застревают вместе с клубком переживаний, и он стискивает губы в полоску. Сквозняк гуляет в коридоре, с любопытством заглядывая к ним и щекоча разбушевавшиеся чувства. «Да, я боюсь того, что чувствую», хочется сказать вслух. «Да, я боюсь спугнуть тебя и потерять навсегда».       Но вместо ответа Феликс приникает губами ко рту любовника, что принимает его в объятия со всей заботой и нежностью, на которую только способен.       Вот здесь. Здесь его безопасное место. Здесь не страшно открывать никакой ящик Пандоры.       Они едва касаются друг друга губами, больше прислушиваясь к ощущениям, чем желая испробовать друг друга на вкус. Феликс не закрывает глаза, как и Чанбин, и может видеть бездонные омуты рэпера, в которые, кажется, падает безостановочно вот уже целый год. В них не видно звезд, которые они наблюдали в маленькой деревушке на побережье Японского моря. В них не видно луны и проплывающих мимо серых облаков. Зато Ликс отчетливо видит в них свое отражение — искривленное и какое-то отчаянное.       Ладони Чанбина, не напирая, мягко обнимают за талию. Пальцы Феликса вновь оказываются в темных кудрях партнера, легонько сжимая жесткие пряди.       — Пойдем есть?       — Угу.       Ужин проходит в какой-то странной напряженной атмосфере. Ли избегает смотреть в глаза любовнику, уплетая свинину за обе щеки. Он улюлюкает над вкусом преувеличенно бодро, словно не показывал пятью минутами ранее своих слабостей и страхов, пусть причину Чанбин из него так и не вытянул. Он запивает гарнир из картофельного рагу белым сухим вином, с трудом глотая алкоголь из-за комка в горле.       Наверное, он ждет первого шага от Чанбина. Только вот тот вряд ли обладает способностью к телепатии и знает, что творится на душе у Феликса.       Боги, какой первый шаг? К чему? Все это выглядит, как сюрреалистическая комедия. Кэролл наверняка должен был написать сюжет, в котором Ликсу самое место, но увлекся Алисой. Как жаль. А ведь ему не пришлось бы даже наносить макияж и одеваться в сумбурные наряды для фотосессии в стиле самого себя, если бы это произведение стало таким же культовым. Дурацкие веснушки, растрепанные светлые волосы и коричневый тренч (он его до сих пор носит, кстати) — вуаля. Его спутником, без всяких сомнений, стал бы кто-то вроде Джисона, и они вместе попадали бы в бессмысленные ситуации, которым не найти решения.       — Ликси.       Он вздрагивает, словно от порыва колючего морского бриза, и боязливо поднимает голову. Хаотично разбросанные по закоулкам сознания мысли исчезают, оставляя вместо себя горящую неоновым надпись, смысл которой ускользает от него.       — Что?       — Давай сегодня ты просто поспишь у меня? Обещаю не распускать руки и охранять твой сон.       «Обещаю не распускать руки». Помнится, однажды эта фраза уже звучала, только совсем в ином контексте. Тогда это была попытка продолжить начатое, а сейчас Феликс думает, что расплачется прямо здесь — такими избыточными кажутся собственные переживания, потерявшие дорогу к выходу из пресловутого лабиринта, которому нет конца ни края.       «Что мы делаем?»              Свежее постельное белье приятно пахнет ромашкой и ощущается на теле потрясающе. Феликс поглубже кутается в огромное одеяло в ожидании застрявшего в ванной Чанбина. Голова будто набита опилками, как у Железного Дровосека, вот только сердце у Ликса есть, и оно такое огромное и так оглушающе ударяется о ребра, что становится немножко плохо. Огромные окна почти полностью закрыты плотными темно-серыми шторами, и лишь в тонкой полосе видно зарево ночного Сеула. Жизнь там, за пределами этой квартиры, бьет ключом, а здесь — в безопасности, — хочется свернуться калачиком и забыть о всех невзгодах.       — Не спишь еще?       Матрас под Чанбином прогибается, и тот ныряет под одеяло к Феликсу. Прохладные его ступни касаются согретых ног Ли, и он рефлекторно отстраняется.       — Холодно. Не сплю.       Рука любовника по-хозяйски ложится на бедро, прижимая поближе, а в затылок утыкается его нос. Ликсу нравится то положение, в котором они привычно спят, но сегодня это чувствуется как-то неправильно и некомфортно, словно в химическом уравнении кто-то потерял одну молекулу водорода, без которой формула воды не сможет существовать.       — Ликси…       Ох, этот тон. Заранее извиняющийся и беспокойный.       — Я поклялся слушать о твоих проблемах и, если смогу, давать советы, ты знаешь. Не буду на тебя давить, если не хочешь, — не говори, это только твой выбор. Но, если поймешь, что некуда девать себя, то я ряд…       — Мне кажется, я люблю тебя.       Мерное дыхание Чанбина на затылке затухает, словно попавший под дождь огонек. Ликс зажмуривается до цветных пятен перед глазами, боясь пошевелиться. Он не знает, какой реакции ожидать от любовника. Он не знает даже, зачем сказал это вслух. Он сам не уверен в том, что это правда, и вот так вывалил на него без подводки…       Дурак.       Это все Джисон со своими вопросами.       Ликс вновь где-то посередине между «Мостом» и «Морем», на которые он долго-долго смотрел сегодня в галерее. Клубок запутывается еще сильнее, словно на фабрике какой-то механизм вышел из строя, и продукт получился бракованным. Он так себя и ощущает: бракованный, сломленный, и, кажется, взаправду влюбленный в человека, что не может подобрать слов для ответа.       Он не может винить Чанбина в том, что тот не отвечает. Кого он может винить — так только самого себя и свою несдержанность. Кто бы знал, что раскрепощенность и готовность к любым экспериментам в постели сделает его таким жадным до внимания Чанбина. Словно завоевать его улыбку так сложно. Словно он не имеет права чуточку побыть собственником, особенно когда Чанбина пожирают глазами его фанатки, даже не подозревая о том, сколько следов на его теле оставил прошлой ночью Феликс. Словно он всю жизнь только и грезил о счастливой безоблачной жизни именно с ним.       Затянувшееся молчание давит на него. Что бы ни значила эта тишина, она ему не нравится с самой первой секунды. Одеяло приглушенно шуршит, когда Ли нащупывает под ним горячую ладонь Чанбина и легонько стискивает его пальцы. Хочется, если честно, закричать громко. Или заплакать, только чтобы вытолкать этот проклятый комок из горла.       — Извини, — решается вновь заговорить он, и голос его сипит. По правде говоря, он говорит это так тихо, что не уверен, что Чанбин слышал его, поэтому повторяет чуть громче: — Прости.       Чанбин продолжает не издавать ни звука, и совсем не реагирует ни на что. Если бы Феликс не знал, что тот не спит, подумал бы обратное. Почему же он не отвечает?       — Помнишь, мы…       Это какой-то высший уровень мазохизма, думает он.       — Помнишь, с месяц назад, наверное, я так устал, что мы решили сделать перерыв и в итоге целовались несколько часов подряд? Ты еще шутил, что мой голодный животик с нами в такт урчит…       Тишина.       Он решает попробовать еще раз.       — А еще летом мы пересматривали «Море любви», и ты сказал, что Фрэнк и Хелен сыграли лучшую эротическую сцену, которую ты видел когда-либо в кино, а потом взял меня прямо у стены.       И вновь полный штиль. Может быть, у него галлюцинации, и он лежит сейчас у себя дома в холодной, неуютной постели и воображает, как говорит все эти вещи Чанбину? Что ж, тогда стоит попробовать в последний раз, наверное. Голос предательски дрожит.       — Или… на прошлой неделе ты забирал меня с показа и поцеловал прямо на людях, чтобы от меня отвязались спонсоры… Пожалуйста, не заставляй меня унижаться, я прошу тебя. Если тебе неприятно это слышать, то я могу уехать… Мы же не договаривались ни о чем, и я понимаю, что могу звучать нелепо… Прости еще раз. Прости.       Неподвижное, как скульптуры Фидия, тело Чанбина, наконец, приходит в движение. Сперва на затылке остается крошечный поцелуй-капелька, а после талию сжимают с такой силой, что дышать становится затруднительно. Феликсу кажется, что еще минута — и его расплющит, и если этого не сделает любовник, то постарается Вселенная.       — Ты не должен передо мной ни за что извиняться, птичка, — он касается губами местечка у основания шеи. Ликсу щекотно; он слабо дергает плечом, отчего одеяло чуть смещается вниз. Внутри сладко-горько внутренности сжимаются до крохотных размеров, а перед глазами от слов Чанбина все расплывается. — Хочешь, расскажу тебе кое-что о нас, о чем ты не знаешь?       Его коробит от этого. «О нас». Словно в действительности существуют предполагаемые «они», и это все — не часть чьего-то театрального представления.       — Хочу, — едва слышно отвечает. Что бы ни сказал ему Чанбин, он не находит в себе сил даже пошевелиться. Чем бы ни закончился этот разговор — тяжкий, немного глупый и наивный, — он попросит у любовника остаться до утра, а затем, коль тому будет угодно, покинет эту квартиру навсегда.       — Несколько месяцев назад ты захотел снять на видео наши… кхм… игрища. Помнишь?       Стыд заливает Феликса с головы до пят. Конечно же, он помнит. О, он прекрасно это помнит. Даже, наверное, чересчур хорошо. Он пересматривает это видео периодически — в основном для того, чтобы помастурбировать в длительных поездках, когда нет доступа к Чанбину. Любовник не знает об этой маленькой детали. Или не знал до этого момента.       В целом, ничего из ряда вон выходящего там нет. Они просто установили камеру напротив кровати и ласкали друг друга на протяжении пары часов, а Чанбин даже не монтировал ролик. Возможно, он даже не смотрел это, в отличии от Ликса. Они обсуждали это лишь однажды, и больше этой темы ни один их разговор не касался.       — Ты сейчас на меня, скорее всего, разозлишься, но правда вот в чем… Я по ошибке тогда отправил видео Джисону.       — Ты… Что ты сделал?       — Подожди, не паникуй, птичка. Я, дубина, невнимательно смотрел в список чатов, и вы были рядом… Он мне какую-то дичь втирал про свою аспирантуру, я краем глаза читал. Ну и, в общем… Видео-то огромное, и долго загружалось. Я еще занят был весь день, но удивился, когда от тебя не пришло ни одного сообщения. Зато пришло от Джисона вечером. Знаешь, что он написал?       Феликсу хочется провалиться под землю от стыда. Все это время они общались, как ни в чем не бывало, и Хан даже не упомянул ни словом об этом. Какой ужас!       — Два слова, даже без запятой: «Спасибо подрочил».       Наступает черед Ли молчать как рыба об лед. Он попросту не может собраться с мыслями, чтобы отреагировать нормально, без смущающих формулировок и глуповатой ругани. Хочется и дальше ничего не говорить, но один вопрос, все же, вертится у него на языке.       — А ты сам смотрел?..       Если сейчас под ним разверзнется бездна, и он полетит в пучину отчаяния, то он даже не удивится.       — Ликси, говори громче, я тебя не съем.       — Не могу. Боюсь.       — Тогда хоть повернись ко мне, чтоб я по губам читал, что ли.       — Это еще хуже. Господи…       — Хорошо. Тогда позволишь мне оставить тебя под одеялком и сесть с другой стороны кровати? Я все-таки хотел бы видеть твои глазки, когда мы обсуждаем такие вещи.       Пальцы на ногах поджимаются от волнения. Феликс ощущает жар во всем теле, и это не из-за вожделения или тепла постели, совсем нет. Он сгорает изнутри — от нетерпения, от ощущения беспомощности и загнанности в угол. Он будто делает шаг в пропасть, балансируя на краю скалы. Еще немного — и его не станет, он превратится в горстку пепла. Как жаль, что он не феникс и не может возродиться.       Он угукает пискляво в ответ, и Чанбин мгновенно оказывается напротив — садится прямо на пол и утыкается подбородком в мягкий матрас. Феликсу жаль, что привычное, родное ощущение тела любовника исчезает, но зато так он может хорошенько рассмотреть каждую его эмоцию.       И он видит нежнейшую улыбку, глаза-полумесяцы, что заменяют безлунную сеульскую ночь, и бескрайний океан заботы. Что бы ни случалось в жизни Чанбина, тот никогда не выплескивал негативные эмоции в их… отношения. Они много обсуждают трудности на работе и в общении с другими людьми, но так, чтобы срываться друг на друге… Решительное «нет».       Возможно, стоило обратить внимание на эту условность пораньше.       — Еще Джисон сказал, что не видел никогда такого, и…       — И?       Робкая надежда пульсирует в висках.       — И еще сказал, что завидует тому, как мы заботимся друг о друге. И спустя неделю написал мне, что у него наше видео перед глазами стоит, и он никогда не видел, чтобы люди так друг друга любили.       Ликс тянет уголок одеяла на себя и закрывается им от Чанбина.       — Эй, эй, птичка. Я зачем сюда пришел? Открой личико, ну же. Я кусаю тебя только за попу, а сейчас это будет довольно трудновыполнимо. Давай. Куда подевался мой сногсшибательный Ликси? Сногсшибательный, кстати, в прямом смысле. Помнишь, как ты сшиб с подиума Хенджина?       — Это было случайно!       — Зато ты открылся.       А ведь и правда: возмущение его столь сильно, что он не замечает, как вскакивает на кровати, сбросив с себя одеяло. Он готов поклясться, что выглядит сейчас не самым лучшим образом: покрасневшие от сдерживаемых слез глаза, влажные не высушенные после душа волосы, съехавшая на одно плечо и задравшаяся до самого причинного места ночная рубашка…       Чанбин внезапно чмокает его в открывшуюся коленку, перетасовывая мысли, как фокусник колоду карт.       — Самая настоящая птичка. Воробушек.       — Чанбин…       — Помнишь съемку для японского журнала? Тебя там то ли в гейшу выряжали, то ли что…       — Конечно, помню. Ее же в итоге забраковали и не выпустили, а мне не заплатили за целый день работы, — фыркает Ли, удобнее устраиваясь. Одеяло вокруг него и впрямь похоже на птичье гнездышко.       — И тебе в качестве компенсации подарили эту, как ее… Нагитату? Поправь, если я ошибся.       — Нагинату.       — Точно. Ты напился с горя и решил воссоздать сцену из «Телохранителя».       — Не будь таким категоричным, я выпил всего две бутылочки соджу…       — Милый, — ласково зовет его Чанбин, и внутри все переворачивается с ног на голову, а затем еще раз, и еще, и еще… Это впервые, когда он называет его именно так? Да, кажется. — Ты умудрился порезать реквизитом свой любимый шелковый халат. А после…       — Не продолжай! — вскрикивает отчего-то Ликс, прикрывая рот руками. — Не продолжай, пожалуйста…       Но любовник даже не думает останавливаться, эгоистично (ой ли?) выводя его на эмоции. Ли знает, что последует за этим, поэтому закрывает глаза ладошками, чтобы прервать зрительный контакт.       — А после я попробовал тебя на вкус. И хочу сделать это еще раз.       Тяжелое сердцебиение громко ухает в груди. Пульс звенит в ушах, как надоедливый писк комара, не давая Феликсу сосредоточиться на чем-то конкретном. Он отползает чуть назад, чтобы отгородиться от Чанбина хотя бы невидимой стеной, но тот следует за ним в постель.       — Я люблю целовать твои коленки. Они такие красивые и хрупкие, что я даже сейчас с трудом себя сдерживаю, чтобы не сделать этого.       Ликс слушает внимательно, с трудом различая среди какофонии звуков в голове слова любовника.       — Я люблю твои веснушки и не понимаю, зачем их прятать. Я люблю кусать тебя за попу, потому что она мягкая и очень кругленькая. Я люблю твои пушистые волосы. Я люблю, когда ты забираешься ко мне на руки и целуешь меня несколько часов подряд. Я люблю твое ворчание на босса и девчонок с работы. Я люблю то, как ты жалуешься на Джисона. Я люблю то, как ты согласился сходить со мной на «Мост Ватерлоо». Я люблю то, как ты улыбаешься мне по утрам после нескольких заходов секса. Я люблю то, что ты ночуешь у меня, а не уезжаешь домой на такси. Я люблю то, как ты плачешь на песнях Элвиса. Я люблю то, что ты всегда выбираешь меня, даже если у тебя давным-давно планировались встречи или другие дела. Ты боишься отношений? Боишься погрязнуть в бытовухе и рутине, так? Боишься, что можешь меня обидеть чем-нибудь, и что я прогоню тебя?       Горячие слезы стекают по щекам целыми водопадами. Злосчастный комок в горле как будто становится только больше, а язык прикипает к нёбу, лишая его возможности что-либо сказать. Поэтому он лишь кивает, ощущая, как от переизбытка переживаний кружится голова.       — Знаешь, когда Джисон сказал мне о том, какими увидел нас в том видео, я сразу все понял. Он был прав. Он, конечно, тот еще фрукт, но иногда и в его пустой головушке появляются разумные мысли. Понятия не имею, как он доучился до аспирантуры.       Это уж точно.       — Так что… Я люблю тебя тоже, птичка. И, если тебе действительно страшно, то не нужно никуда торопиться. Можем оставить все, как есть. Не думаю, что что-то кардинально изменится.       Грудь тяжело вздымается от грузных вдохов-выдохов. Феликс не может успокоить разбушевавшееся сердце, не может пригладить чувствительные нервные окончания, по которым признания Чанбина бьют, как градом. В бесконечном лабиринте, кажется, он может видеть выход: он находится слишком далеко, но надежда, слабая и болезненная, но надежда, просыпается и манит его за собой.       А, может, он таки возродится фениксом из пепла?       — Я… Я не знаю, что говорить, — он отрывает ладони от лица, и в темноте зрение с трудом фокусируется на нависшем над ним лице Чанбина. — Это сложно… Возьми меня за руку?       И Чанбин берет его ладонь, сжимая несильно пальчики.       — Мне придется избавиться от Милк, если мы съедемся, наверное.       — Ты хотел сказать «когда»? — любовник улыбается лихо, склоняя голову набок.       — Да, конечно… То есть, ты поддерживаешь решение отдать моего кота в чужие руки? Изверг!       — Разумеется, нет, — вторая ладонь так же оказывается в руках Чанбина. — Мы можем даже не съезжаться, если тебе так будет удобнее. Здесь и так большая часть твоего гардероба и трусики по всей квартире в углах понатыканы.       — Да-а? — наиграно вопрошает Феликс. — Интересно, кто же их туда бросает, хм…       Напряжение слетает с плеч, как пушинка. Дыхание выравнивается, больше не грозя Феликсу тревожностью, и слезы перестают капать на ключицы. Кромешная тьма лабиринта расступается, окрашивая все в светлые тона, и выход все ближе и ближе, а запутанный клубок в горле пропадает, больше не сдерживая чувства.       Ему и правда достаточно лишь этого ласкового тона, милых ямочек и того внимания, до которого он так жаден.       — А вот если серьезно, Феликс, — Чанбин оставляет его ладони, чтобы обхватить щеки. Прикосновения его нежные и ласковые. Он вытирает соляные дорожки пальцами, заглядывая в глаза. — Изменится ли что-то? Ну, кроме того, что я смогу называть тебя модным словечком «бойфренд». Ты все так же будешь жаловаться мне на работу, а я не буду умолять тебя ходить на свои выступления. Мы все так же будем заниматься любовью, где и как только нам захочется. Нам необязательно делать вещи, которые не хотим. Мы же жили как-то весь год, и ничего. Что думаешь, птичка?       — Я думаю, что хочу поцеловать тебя.       И он делает это — со всей любовью, которую осознал лишь сейчас, со всей привязанностью и доверием. Он вручает Чанбину частичку своего маленького сердца, которую тот принимает со всей готовностью и облегчением: он ощущает это по расслабленно сжимающих талию рукам. Любовник улыбается в поцелуй, зализывая оставленные вчера на губах ранки, и, переместив руки на поясницу, перетягивает его к себе на колени. Когда Феликс отстраняется, то смотрит сверху вниз в бездонные омуты, в которых, кажется, теперь видны любимые созвездия Чанбина. Пальцы привычно путаются в кудряшках, и он вздрагивает, когда любовник легонько кусает его за линию челюсти (как он только не упомянул в своем признании об этом пристрастии? забыл, наверное).       — Хорошо, давай попробуем. Только чур, я не хочу знакомиться с твоими родителями!       — Так точно, Ваше высочество, — смеется Чанбин, и Феликс хохочет вслед за ним.       Так вот о каких счастливых улыбках говорил Джисон. Оказывается, если признать чувства и сказать о них взаимно влюбленному в тебя человеку, становится легко и просто.       — А теперь можно я поцелую твои коленочки?