Venatio

Настоящее время Вокруг ходили белые плащи. Их было так много, что в глазах начинало рябить. Особенно сейчас, когда солнце село, и все погрузилось во тьму. Они напоминали коршунов, что наконец настигли свою жертву и теперь не без удовольствия раздирали ее на куски. Совершенно жадно и голодно. Его связали крепко, до ноющей боли в руках и ногах. Но для Чуи это все казалось бессмысленным так как он был настолько ослабевшим, что, как бы ему ни хотелось, сбежать он не мог. Тело превратилось в обездвиженную куклу. После его погрузили в клетку, что стояла на запряжённой лошадью телеге, предусмотрительно окружив стражниками со всех сторон. Множество раз он видел подобное издалека, тех несчастных бедняг, которым не повезло, и они угодили в лапы к инквизиторам. Горько было осознавать, что он так глупо просчитался и стал одним из них. Оказавшись в заточении, Чуя особенно ярко видел все допущенные ошибки. Начиная с самого первого дня, когда они переехали в лагерь. Ему следовало делать все по-другому, вести себя по-другому, быть другим человеком, а он продолжал держаться за прошлого себя и так отчаянно не хотел отпускать. Потому что раньше было лучше. И думалось, что, оставшись с теми чувствами и привязанностями, он сможет хотя бы изредка возвращаться в прошлое состояние. Получалось редко. Получалось плохо. Сейчас все стало совсем катастрофично. Чуя считал, что стал сильнее и способен взять ответственность не только за себя, но в итоге он все еще барахтался в неразрешимых, разъедающих ему нутро проблемах, которые в итоге и привели его сюда. – К нему нельзя никого сажать, – рявкнул кучер, который был выбран везти его телегу. – Приказ. – А он у нас что, принцесса? У нас вообще-то еще несколько тел там, – возмутился один из стражников. – Я сказал – приказ. Так что запихни их как-нибудь, постарайся. Тот в ответ выругался, но все же ушел. Чую не волновало, поедет он один или с кем-то. Единственное, что он старался – не отключиться от все еще невыносимой боли в ноге. Прежде чем его посадили в клетку, из него все же, пусть и абсолютно небрежно, вытащили копье, после чего замотали рану, чтобы остановить кровь. Помогало это плохо. Совсем скоро на том месте образовалось темно-красное пятно, которое становилось все больше и больше. Стиснув зубы, Чуя прислонился спиной к решетке, откидывая голову назад. Перед глазами все плыло, а к горлу подступала тошнота. Очень хотелось отдохнуть, но места не хватало, клетка была такой маленькой, что даже он со своим ростом не мог прилечь, поэтому приходилось сидеть, полулежа, зажмурившись, в попытках утихомирить боль в поврежденной ноге. Вдруг кто-то подошел со спины, но Чуя не успел увидеть, кто именно. Слишком сложно было повернуться, поэтому он просто замер, слушая. – Вот и поймали тебя, лисичка, – боковым зрением он заметил инквизитора с бледным лицом и темными как смоль волосами. – Жаль не я, а ведь был близок. Чуя узнал его, именно он был тогда в лесу и убил Харуми с ее семьей. Его кулаки сжались. – Узнал? Вижу, что узнал, – улыбнулся он, заметив его реакцию. – Я Достоевский Фёдор, а ты Накахара Чуя? – Иди к черту, – только и смог прошипеть Чуя на выдохе. Будь у него силы, он бы давно проломил тому голову, и никакая решетка его бы не удержала. Но единственное, что он мог сейчас – смотреть на это ненавистное лицо, сгорая изнутри от ярости. – Интересно, – Достоевский прижался лбом к решетке. – Если я просуну руку, попробуешь ли ты откусить мне пальцы? Столько ненависти в глазах. От его взгляда становилось тошно, и самое ужасное, что Чуя никак не мог укрыться. Он был как пойманное животное, которое посадили в клетку и поставили у всех на виду, чтобы похвастаться. И Достоевский тоже это понимал. Он будто это делал специально, стоя близко-близко и разглядывая его пристальным взглядом охотника, совершенно плотоядно, с неприкрытым восхищением, но не как человеком, скорее ценным трофеем. Наконец, он отступил на шаг. – Ты же знаешь, что тебя там ждет? Разумеется, Чуя знал, но разговаривать с ним об этом не собирался. – Возможно, ты в последний раз бываешь на свежем воздухе. Так что дыши глубже, наслаждайся звездами, – и он поднял голову вверх. – Они все же очень красивые. Внезапно повозка дернулась и повезла его вперед, оставляя Достоевского позади. Тот будто не торопился к своей лошади и некоторое время провожал его, неотрывно глядя. Слишком пристально, страшно. На мгновение Чуя порадовался, что все случилось именно так и он не угодил сначала в руки к Достоевскому. Интуиция подсказывала, что так было бы все намного хуже. С самого своего рождения Накахара Чуя был окружен любовью. В их маленькой с матерью семье могло не быть денег, достаточно еды, порой даже комнаты продувало настолько сильно, что само наличие дома казалось чем-то спорным. Но у них всегда была любовь. И Чуя научился любить как никто другой. Он знал, что такое забота, что такое, когда теплые руки обвивали его тело и перебирали растрепавшиеся волосы. – Мой хороший, – слышал он над ухом нежный материнский голос. – Мой золотой, мой самый лучший мальчик на свете. И он платил тем же. Обнимая, он целовал ее в щеку, улыбаясь и пылко отвечая, что любит ее больше всего на свете. Она в ответ звонко смеялась, сильнее прижимала к себе. И казалось, что больше ничего и не нужно было. Словно этой безграничной любви было достаточно, чтобы осветить ей все, согреться даже в самые холодные дни и набраться из нее сил для самого тяжелого испытания. Тогда Чуя верил, что сможет все. Он ощущал себя всесильным, потому что рядом, за спиной, всегда был тот, кто защитит, кто будет на твоей стороне. Твоя опора, твоя поддержка, твоя семья. – Чуууу-яяя, – слышал он словно сквозь пелену. – Чуууу-яяяя, не закрывай глаза! Следом он почувствовал яркую вспышку боли в районе плеча, из него вырвался крик, и тело непроизвольно дернулось вперед, в попытках избежать. Но она лишь продолжалась, усиливалась. Следом почувствовался запах паленого мяса, и сначала Чуя не понимал, откуда идет столь сильная вонь, пока не открыл глаза и не увидел, что к его плечу прикладывали докрасна раскаленный нож. – Тшшшш, – змеино зашептали ему над ухом. – Потерпи, сейчас все пройдет. В следующее мгновение нож исчез, и к месту ожога тут же чужие пальцы прижали холодную, вымоченную в ледяной воде ткань, которая принесла небольшое, но облегчение. – Вот видишь, все не так плохо. Чуя дышал быстро, с открытым ртом, скалясь и жмурясь. Губы пересохли, и в носоглотке ощущался невыносимый железный привкус, от которого невозможно было избавиться. Ему хотелось закрыть глаза руками, и он дернулся, окончательно понимая, что они связаны за спиной, а шею сжимает тяжелый ошейник, который перекрывал и без того недостающий кислород. Внезапно из-за спины вышло белое пятно и прошло в центр комнаты. Здесь было темно, но снежного цвета плащ казался посреди этой грязной камеры настолько чистым, что был подобием режущего глаза огня. Ему так хотелось отвернуться. Ему так не хотелось видеть правду. Пожалуйста, скажи, что я ошибся. Боже. Пожалуйста. Но вот, стоявшая перед ним фигура повернулась, и Чуя встретился взглядом с тем, кого так долго и сильно любил. В ком нашел новый дом и защиту. И кто скорее всего сейчас и принесет ему собственную смерть. – Ты всегда был очень тихим, – проговорил Дазай, улыбаясь и делая шаг вперед. – Даже сейчас кричишь так глухо, будто боишься потревожить. Но тут никого нет, Чуя! И, рванув вперед, он склонился прям над ним и, запуская пальцы в рыжие волосы и потянув, заставил посмотреть на него. – Мы тут одни. И это звучало так страшно, что все внутри сковало от леденящего ужаса. – Так что кричи! … Чуя лежал на коленях у Дазая, млея под яркими лучами весеннего солнца. Не хотелось шевелиться, не хотелось делать что либо, только оставаться в том же положении, ощущая мягкие прикосновения в районе шеи. Наклоняясь, Дазай быстро поцеловал его в уголок губ, проводя пальцами по чувствительной коже. – Нам надо идти, – запротестовал Чуя, пытаясь освободиться, но тот лишь прижал его сильнее. – У нас еще есть время. Можно отдохнуть. – Уже нет, надо правда идти. Но так чертовски не хочется, поэтому Чуя протянул руки вперед и, схватив Дазая, дернул того, прижимая к себе. Его тело ощущалось таким родным, таким правильным и подходящим. За время их близости Чуя изучил его с невероятной точностью, отчего знал, как сделать так, чтобы Осаму стало наиболее приятно. А тот знал то же самое про него. И это взаимное притяжение, желание бесконечно трогать друг друга, разжигало такой невероятно яркий огонь в душе. Чуя тонул в нем, согревался, ему было бесконечно хорошо... Единственный факел погас, и все погрузилось во тьму. Чуя в панике начал оборачиваться по сторонам, в попытке увидеть хоть что-нибудь, но вокруг расплывалась непроглядная темнота. И от осознания, что рядом все еще находился Дазай, становилось еще хуже. Он дернулся, в попытке освободиться, потом еще и еще, но руки были плотно скованны цепью, которая при каждом движении протяжно грохотала. Его дернули на себя, и рядом с щекой ощутилось горячее дыхание. – Чуя, почему ты молчишь? – прошептал он, прижимаясь ближе. – Ответь мне. Пожалуйста. Но он не знал, что говорить. Его трясло от близости, он буквально задыхался в этих прикосновениях и столь знакомом запахе. Чуя помнил его, когда обнимал того в постели, утыкаясь носом в его темные волосы. И сейчас, когда Дазай склонился над ним, он вспомнил это так ярко, болезненно, что все внутри разрывалось на куски. – Ты не соскучился!? Его голос звучал спокойно, но в них слышались истеричные несвойственные ноты. Будто он сам был на пределе. Дазай обхватил Чую, внезапно освобождая от цепи. С грохотом они рухнули на пол. На мгновение, ему даже получилось немного пошевелить кистями, возвращая чувствительность. Но почти сразу Дазай потянул Чую на себя, после чего стянул ему запястья за спиной, но уже веревкой. Слишком туго и болезненно. Чуя скривился, слабо дернулся, но его продолжали удерживать на месте, затягивая узлы. – Все давно закончилось. И подхватив Чую, Дазай перенес его на противоположную сторону камеры, где снова зажег факел. От яркого света в глазах все зарябило. Пока он пытался оглядеться, раздался грохот механизма, и в следующий момент веревка натянулась и подняла его вверх, заставляя оторваться от земли. Руки вывернуло и суставы заныли, вырывая из его горла отчаянный крик. Больно. Больно. Больно. Это невозможно было терпеть. Он кричал так громко, что почти охрип. И все это были лишь нечленораздельные неопределённые звуки. Их невозможно было бы контролировать. Если бы у Чуи было чуть побольше сил, он бы не позволил себе и этого, потому что меньше всего он хотел показать свою слабость и доставить своему мучителю удовольствие. Но именно слабым он в данный момент и был. Из-за серьезных ранений, недосыпа и недоедания он почти не чувствовал свою способность. Она будто оставила его, и каждый раз при попытках призвать ее воздух вокруг оставался неподвижным. Это было естественно, но Чуя все равно не мог принять факт, что в самый важный и нужный момент тело его так несправедливо подводило. Но он продолжал пытаться. Даже сейчас, будучи подвешенным на дыбе, он активизировал силу, пытаясь помочь себе. И в какой-то момент это сработало. Воздух вокруг сжался, и скопившаяся в руках энергия разорвала связывающую руки веревку, освобождая его. Грузно упав на пол, Чуя лежал, не двигаясь и тяжело дыша. На мгновение стало легче, он был не связан, мышцы больше не выворачивало. Рядом раздались одинокие хлопки. – Вау, Чуя, оказывается, ты все еще можешь ее использовать, – и быстрым шагом подойдя к нему, прижал руку к его плечу. – А теперь нет. И по камере разнесся тихий смех. Чуя попробовал в очередной раз активировать силу, но она ожидаемо была аннулирована, из-за чего он почувствовал лишь покалывание в кистях и локтях. От злости он непроизвольно оскалился. Как же ему хотелось вцепиться в чужое горло, как же сильно хотелось отомстить за все. Но все, что он мог, это лежать на холодном полу, чувствуя, как пальцы Дазая продолжает бегать по его телу, зарываясь то в волосы, то касаясь оголенной перемазанной кровью шеи. – Ты так ничего и не рассказал, – Дазай наклонил голову вбок. – Даже слова не произнес. Может, поговорим, а, Чуя? Ответом было молчание. С самого момента, когда переступил порог темницы, он дал себе слово терпеть, но не говорить, никого не выдавать. Потому что последнее, что он хотел бы осознать перед смертью, это то, что предал своих товарищей. Предал самого себя. Поэтому, что бы ему ни говорил Осаму, он молчал, лишь позволяя себе кричать от боли. Дазай наклонился и, ухватив за прикрепленную к ошейнику цепь, потянул вверх, вынуждая Чую тоже подняться и посмотреть ему в глаза. – Ты думаешь, что все вытерпишь? Мы ведь только начали. У нас впереди еще долгие, долгие дни. Снова молчание. Чуя отвел взгляд. На него невозможно было смотреть. Это было тяжелее самой ужасной пытки. Почему ты все это делаешь со мной? – хотел он закричать, но, снова взглянув на силуэт перед собой, понял. Перед ним больше не было Дазая Осаму. Прямо перед ним стоял сам дьявол. – Я понял, – хмыкнул Дазай, отпуская и позволяя тому снова упасть на пол. – Продолжаем. И они продолжили. Методично, долго, кропотливо. С самого своего рождения Чуя был окружен любовью. Он умел любить и получать эту любовь от других. И эта способность была сильнее любой даже самой мощной магии. В итоге именно любовь стала его проклятьем. И его концом.