Venatio

Встреча с Чуей была неизбежна. Каким бы быстрым и проворным тот не был, Дазай знал, что рано или поздно они его поймают, и тогда им придется остаться один на один. От этого становилось слишком волнительно, тревожно. Они не виделись так долго, но Дазай все так же отчетливо помнил черты его лица – бледная кожа с россыпью веснушек на щеках и рыжие, как сам огонь, волосы. От подобных воспоминаний у него перехватывало дыхание, а внизу живота стягивало от волнительного возбуждения. Сколько бы лет не прошло, он все так же сильно его хотел. Порочно и развратно. Это пугало, и когда Дазай осознавал ход своих мыслей, то бежал прочь, будто был шанс убежать от самого себя. Однако он бежал и, добегая до своей кельи, стягивал с себя плащ, рубашку и, вынув припрятанный нож, резкими движениями наносил себе глубокие раны. Дазай ненавидел боль. Ненавидел до тошнотворного раздражения, но по опыту только это могло притупить столь развратные отравляющие мысли. Будто, выпустив свою кровь, он очистится, боль искупит его пороки и грехи. Тем временем встреча с Чуей приближалась. И он был к ней совершенно не готов. Дазай понимал, что ему устроили проверку, которую он намеревался пройти во что бы то ни стало. И не потому, что следовал каким-то правилам Ордена. Это была борьба с самим собой, и ему казалось, что, одержав победу, он освободится. Не временно, как в минуты самоповреждения, а полностью и окончательно разорвет отравляющую привязанность. Которая была совсем необъяснима, непонятная, но невероятно сильная. И именно она делала его совершенно слабым. Была тем самым уязвимым местом, через которое так легко было подобраться к нему. Одна привязанность уже однажды почти погубила его. Перед глазами возникло лицо Одасаку, и удушливая тоска колкой болью начала расползаться внутри. Он все еще скучал. Невозможно. И эта тоска тоже не заживала, а скорее будто сильнее разгоралась со временем. Как бы сильно он ни топил ее в крови, своей и чужой, ничто не могло ее унять. Чувство вины и обиды смешивалось со смертью, которая теперь окружала его повсюду. Крики, страдания, боль лишь помогали на время забыться, но ночами он все равно возвращался к тому дню, когда бежал сквозь лес, пытаясь ускользнуть от разрывающего чувства, что молниеносно разрасталось в груди подобно раковой опухоли. Сейчас он вспоминал все очень смутно. Помнил, как бежал, как упал на холодную землю и долго не мог подняться. Как ненавидел Чую, себя, весь мир. Как ему снова отчаянно хотелось умереть. Казалось, что вся реальность сузилась до этой невыносимой боли, и лишь мысли – его больше нет, его больше нет – не переставая, стучали в голове. Хотелось бежать дальше, но куда – непонятно. Поэтому он продолжал лежать, не двигаясь, чувствуя, как замерзает в опустившейся на лес ночи. Однажды такое уже случалось. Спустя время, оглядываясь назад, Дазай понимал, что вся его жизнь состояла из постоянно повторяющихся событий, который были похожи друг на друга. Люди приходили в его мир, давая шанс на спасение, а потом бесследно исчезали, оставляя один на один с темным ужасом, который окружал со всех сторон. Сначала это сделала мать, которая оставила его у своего отца, его деда, а сама ушла, пообещав вернуться через пару месяцев, когда наступит весна. И он ждал, так искренне и трепетно, как только может ждать шестилетний ребенок, кем он тогда и был. Ждал до весны, потом все лето и осень, потом наступила зима, и он уже перестал надеяться. Мать ушла, оставив его с человеком, который превратил весь его мир в ад. Дазай ненавидел боль, и он не смог к ней привыкнуть, даже когда дед принялся поколачивать его каждый день. Тогда, зажимая пальцами разбитый нос или прикладываясь ушибленной головой к чему-то мягкому, он мечтал только об одном – умереть, чтобы ничего никогда не чувствовать. Чтобы не было больше так больно, так страшно, так бесконечно одиноко. Но его желание не сбывалось. Он оказался на редкость живучим, и каждый раз вставал на ноги, продолжая терпеть все что, происходит, не имея ни сил, ни возможности себя защитить. Его тело постепенно покрывалось шрамами, которые он прятал от чужих глаз за повязками, чтобы скрыть свою слабость. А потом они стали подобно защите – без повязок он чувствовал себя голым. И поэтому он так удивился, когда во время первой встречи Одасаку обратил на них внимание. – Ты ранен? – спросил он, когда нашел Дазая, без сил лежавшего на земле посреди леса, и принес его к себе домой. В тот день Дазая снова избили, но не так сильно, как обычно. В последний момент он сумел вырваться и убежать. Бежал так долго, пока силы не оставили его, и он не рухнул посреди леса. Тогда в его жизни и появился Одасаку. Он оказался там совсем случайно, без какой-либо особой причины. По его рассказам, в тот день он решил сходить прогуляться, чтобы размять ноги перед работой в мастерской, и совершенно внезапно наткнулся на щуплого подростка, что лежал на лесной опушке. Тогда Оду напугало, насколько тот был худым, еще эти грязные повязки, скрывавшие под собой нечто страшное. Сердце непроизвольно свело от жалости, и в следующий момент он подхватил его на руки, унося к себе в дом. В дом, который потом стал домом и для Дазая тоже. – Нет, все в порядке, – честно ответил он, на что Одасаку лишь хмыкнул. – «В порядке» это точно не то состояние, в котором находишься сейчас ты. Тогда Дазай не думал, что его жизнь была какой-то неправильной. Ему просто было перманентно плохо. Неизменно и постоянно. И это было настолько привычно, что сложно было представлять другое состояние. Поэтому комментарий Одасаку показался ему тогда странным. – Что ты имеешь ввиду? Так началась их странная дружба, в какой-то момент ставшая для него самим смыслом. И возможно единственным, что удержало его от самого страшного. Одасаку забрал его к себе и обеспечил всем, хотя сам едва ли начал зарабатывать. От родителей ему достался дом, где он оборудовал мастерскую по обработке дерева. Отец научил его этому ремеслу, которое буквально спасло от голодной смерти. А заодно и Дазая. Они начали жить вместе. Дазай сбежал к нему при первой возможности. Сначала просто приходил и проводил все время в его доме, потом начал оставаться на ночь, а затем, однажды, захватив свои немногочисленные вещи, сбежал из родной деревни в ту, где жил Одасаку. Тот не был против. Вроде бы. Дазай не был уверен, но он понимал, что выход у него один – начать во чтобы то ни стало жить здесь или умереть. Но в дом к деду он не вернется. В то время Дазай был полностью безграмотным, и Одасаку, несмотря на протесты первого, плотно этим занялся. Он обучил его грамоте и каждый день заставлял читать книги или писать тексты. Сначала Дазай сопротивлялся. Ему было невыносимо скучно, а потом он втянулся и сам начал просить книги. Он обкладывался ими со всех сторон и читал, читал, читал. Даже то, что не особо было интересно. Просто пропускал информацию сквозь себя, потому что было приятно думать о чем угодно, нежели оказываться со своими мыслями один на один. Так они начали жить, пока в один момент Дазай не узнал, что отличается от других людей. И Одасаку отличался. А еще их все за это ненавидели, и поэтому этот факт нужно было держать в секрете. Раньше Дазаю приходилось слышать о ведьмах, но тогда он представлял страшных колдунов и колдуний, которые нападают на шедших через лес путников при помощи своей черной магии. А что у него? Он с трудом вообще понимал ценность той силы, которая у него была. По рассказам Одасаку, он обладал чем-то действительно мощным, способным даже сильнейших из сильнейших утратить свои силы. Но Дазай не чувствовал этого. И вообще ему ничего не было нужно, кроме этого дома, книг и Одасаку, что сидел недалеко за своим рабочим столом, обрабатывая дерево. Этот новый спокойный мир нравился Дазаю, и ему ни за что не хотелось выходить за его пределы. Но однажды это сделать пришлось. Случилось это совсем неожиданно, кто-то прознал про них то, что они «ведьмы». Им пришлось бежать, унеся только самое ценное. В лесу, вдалеке от людей было безопаснее, но при этом приходилось уже бороться с самой природной стихией. Им повезло, что было лето, так как какое-то время им приходилось спать буквально под открытым небом. Но Дазай все равно чувствовал себя лучше. Намного лучше, чем тогда в доме семьи матери. Он был свободным, у него появился близкий друг, Одасаку, и никакой голод в желудке не заставит его променять это. Пусть было тяжело. Порой невыносимо тяжело, но они справились и постепенно вокруг них стали появляться другие, такие же одинокие, потерянные дети, которые вследствие своих особенностей стали врагами для целой страны. Чуя. Накахара Чуя. Это имя, жгучее, притягательное, вызывающее волнительную дрожь. Дазай ненавидел свою реакцию и, каждый раз испытывая ее, непроизвольно тянулся к ножу. Острому, опасному, идеально разрезавшему кожу. Он резал не только себя, но и других в попытках спастись, забыться, ненавидя боль и заодно себя самого. Встреча с Чуей была неизбежна. И когда их пути, наконец, пересеклись, Дазай понял, что пропал. Его тянуло к нему невероятно мощно, и он терялся в своих чувствах, таких светлых и ярких, абсолютно искренних, но это его пугало. Невероятно. Он чувствовал себя таким слабым, когда его тянуло к нему. Таким уязвимым. И он боялся этого так сильно, что бежал сам от себя, не позволяя ему приблизиться. Дазай чувствовал себя частью тьмы, ее неотрывным куском, которая способна только уничтожать и в итоге так и случилось. Он уничтожил Одасаку и Чую. Самых близких людей, которые у него были. В зеркале отражалось два карих глаза. Ты чудовище. – Нет! – кричал он и бросал зеркало в стену, отчего оно разбивалось на тысячи осколков. Они беспощадно резали кожу, и он видел свою кровь. От этого становилось спокойнее. И одновременно страшнее. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Дазай боялся любить кого-то так сильно, как Одасаку. Потому что при одной мысли, что он потеряет его, внутри все выворачивало наизнанку. Но вот в его жизни появился Чуя Накахара, что был красив, как сам ангел, и к нему влекло, будто он был самым темным порождением преисподней. Никогда и ни к кому… У Дазая все еще шла голова кругом, когда он вспоминал их совместные ночи. Слишком много сил и любви. И при этом слабости. Дазай был слаб. Опасно слаб. И из-за этой слабости он не смог защитить Одасаку. Лес тогда был темный и страшный, а в груди оглушительно громко стучало сердце. Оно грохотало в ушах. Отсчитывало каждый шаг. И Дазай продолжал бежать вперед, видя перед собой ничего, кроме черноты, что подобно пасти страшного зверя поджидала его впереди. Одасаку мертв. Его больше нет. Его больше нет. От этих слов становилось страшно. Все тело начинало трястись, и в груди начинало протяжно болеть. Именно так, как он всегда опасался, и единственный способ, которым он научился справляться – бежать. Бежать от себя, боли, что разрывала все изнутри, страха посмотреть в глаза Чуи, после чего возненавидеть его окончательно. Но он не хотел этого. Дазай просто хотел, чтобы стало легче и можно было нормально дышать. Поэтому он бежал, не думая уходить навсегда. Но обстоятельства решили иначе, и в момент, когда он поднялся с земли и вышел на одну из главных дорог, его шею обмотала толстая веревка. – Попался! – услышал он хитрый голос. У него был шанс побороться, убежать, но тогда он просто замер, не двигаясь, отдаваясь в чужую власть в надежде, что сегодня его страдания закончатся. Вот вы и поймали меня, – пронеслось в голове. Дазай не боялся смерти. К тому же, умереть от чужой руки всегда легче, чем от своей. Поэтому все произошедшее он воспринимал как судьбу. Убили Одасаку и теперь пришли за ним. Нет ничего лучше, чем тоже умереть. Это намного проще, чем выносить смерть или предательство самого близкого. Но, к его несчастью, его не убили. Вместо этого его заперли в катакомбах монастыря, лишив доступа к нормальной пище и воде. Там, в полной темноте он сидел, сжавшись всем телом в отчаянных попытках сохранить тепло. Горло пересохло, все тело зудело, а в голове было так отчаянно пусто, но не от страха, скорее от осознания абсолютной безысходности и непонимания, почему ему просто не позволят умереть. – И как ты, Дазай-кун? Во мраке помещения вспыхнул свет, и под стук ботинок о каменный пол вошел Мори Огай, главный инквизитор. Дазай запомнил его лицо еще при первой встрече, пару лет назад. И именно у него должна была быть встреча с Одасаку. В итоге все сложилось иначе. Дазай все же стоял перед ним, точнее сидел, без сил, без возможности даже поднять голову. – Тебе плохо? Мори Огай присел напротив него, запуская пальцы в волосы и все же заставляя посмотреть на себя. – А знаешь, кто в этом виноват? Ответ не вырисовывался. У Дазая даже не было сил, чтобы его сформулировать, поэтому лишь промолчал, отведя взгляд. Мори это заметил и, поднявшись, отошел в сторону, с лязгающим звуком доставая что-то из принесенной сумки. Страшно не было. Тогда еще не было. – Твой друг, Ода Сакуноске, был хорошим парнем. Несмотря на его суть, – Мори вернулся назад и, присев рядом, снова заглянул ему в глаза. – Мы пытались договориться, сделать как лучше, но его предали. И тебя предали. Тебе же больно? Рука Мори легла на грудь, и ее тяжесть, казалось, припечатала его к земле. – Но не от того, что замерз, не потому, что тебе хочется есть и пить. А потому что предательство отвратительно, и мне так жаль, что тебе приходится проходить через все это. Хочешь, я помогу тебе? Мягкие пальцы пробежались по его шее, щекам, и внутри все стянуло тугим узлом. – Хочешь, помогу тебе освободиться? Хотел ли он? Дазай об этом мечтал, и в тот момент он сам потянулся к рукам Мори, касаясь их своей щекой и прикрывая глаза. – Пожалуйста… – голос сорвался в хриплый выдох. – Что ты сказал, Дазай-кун? Я не слышу. – Пожалуйста, помогите мне… Я хочу освободиться. Мори Огай опасно улыбнулся, после чего прижал к телу Дазая докрасна раскалённый нож. В тот день его крики разносились по всему подземелью монастыря. И ожоги были еще самым безобидным, что ему пришлось пережить. Под конец, когда Дазай обессиленно лежал на полу, содрогаясь всем телом, в его голове непрерывно повторялась цепочка слов. Раз за разом. Совсем отчетливо. И словно она была единственным, что теперь имело значение, смысл, важность. Я ненавижу всех ведьм, что живут в лесу, изменяя королю и Ордену. Я хочу только их смерти. Потому что они виноваты в том, что я остался один. Только их смерть поможет мне обрести покой. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Я ненавижу Накахару Чую. И я сделаю все, чтобы он ответил за все. Дазай вошел в темное помещение и, поставив лампу на одну из бочек, шагнул вперед к лежавшему на полу Чуе. Тот услышал его, но даже не пошевелился. Дни, проведенные без света и еды, c минимальным доступом к воде и постоянные пытки давали о себе знать. Но глаза открыл. Дазай заметил их блеск при даже при тусклом освещении, точнее, почувствовал, что тот смотрит и неотрывно следит за его перемещением по подземелью. – Доброе утро, – сказал он, глядя на Чую и слегка улыбаясь. – Ты же знаешь, что сейчас утро? Тот промолчал. Он молчал все время, пока был здесь, и единственные разы, когда открывал рот – чтобы закричать от боли. И то, когда становилось совсем нестерпимо. Дазая поражала его стойкость. Все же Чуя был сильным и очень, очень выносливым. – Хотя, откуда тебе знать, – и он достал из кожаного чехла железные щипцы. Услышав лязгающий звук, Чуя дернулся, но затем снова замер, уставившись пустым, отстранённым взглядом куда-то вдаль. Его грязная рубашка была изорвана и теперь неаккуратными лохмотьями сползала, оголяя плечо. Волосы у него были растрепанные, но отчего-то даже в таком небрежном, неухоженном состоянии выглядели невозможно красиво. Весь он выглядел настолько привлекательно, что Дазая буквально физически тянуло к нему. – Это ведьминское колдовство, чары самого дьявола, а не любовь – звучал в голове голос Мори. – Лишь низменная страсть, которой он пользуется, чтобы одурманить тебя. Как тогда, так и сейчас. Будь всегда аккуратным. И он резко отшатнулся назад, чуть не роняя все из рук. Его буквально трясло от своей слабости и того, как звонко стучало в груди собственное сердце. – Когда встретишься с ним, будь готов, что он будет воздействовать своим колдовством на тебя. Не поддавайся! Ты ведь помнишь, кто ТЫ и что ОН тебе сделал? Голос звучал так громко и страшно, что по телу бежали мурашки. Ему необходимо было собраться. Необходимо взять в себя в руки. Необходимо продолжать. – Это он во всем виноват. Только он. И ему нести наказание. Пальцы Дазая снова сжали железные щипцы. Чуя продолжал лежать на месте. Лицо такое бледное, как и кожа, совсем прозрачная от темноты. Но даже сейчас, как бы Дазай ни старался, перед его глазами проносились порочные сцены их совместных ночей, где они прижимались друг к другу, полные страсти и желания. И как бы он ни ненавидел, как бы ни мечтал уничтожить, его тянуло к нему, абсолютно по-рабски. Но что мне мешает его взять? От этой мысли его пробрало, и следом за ней все внутри стянуло в тугой узел. Ему действительно ничего не мешает сделать это. Сейчас здесь никого, а Чуя слишком слаб, чтобы сопротивляться. Не придется даже прикладывать каких-либо усилий, чтобы вернуть те самые чувства, которые преследовали Дазая во снах. Не думая ни секунды, он сделал шаг вперед, приближаясь. Чуя будто почувствовал это и перевел взгляд на него, немного повернув голову. Возможно, в этот самый момент он хотел отодвинуться, но лишь слабо зашевелил рукой, когда Дазай склонился над ним и небрежно убрал упавшие на лицо рыжие волосы. Сейчас он мог сделать с ним все, что угодно. При взгляде на лежащее перед ним, ослабевшее, но все такое же влекущее тело, по спине пробегали мурашки, и у Дазая начинала кружиться голова. Я могу сделать все, что хочу, потому что могу. Могу. Могу. Могу. Вседозволенность будоражила сильнее самого крепкого вина. Впервые за долгие года Дазай имел шанс прикоснуться к нему, прижаться, почувствовать все также сильно, как и раньше. Ведь эта губительная страсть никуда не исчезла. Как бы он с ней ни боролся. – Я пытался справиться с этим… – выдохнул он, прожигая его взглядом. – Хотел, но, как видишь, не могу. И в следующий миг он притянул Чую к себе, пододвигаясь ближе между его разведённых ног. Пальцы Дазая сначала осторожно, а потом более резко, жадно забегали по чужому телу. По одежде, потом выше, по шее, такой нежной и тонкой. Хотелось лечь на него сверху, прижать того к земле, чтобы почувствовать так близко и так глубоко. Сначала Чуя не реагировал. Просто лежал куклой, позволяя Дазаю трогать себя, но в какой-то момент его голубые глаза раскрылись. – Нет… – голос прозвучал совсем слабо, хрипло. – Не надо… Но Дазай не остановился, а, напротив, начал действовать более настойчиво. Обхватив ладонями его тело, он спустился ниже по бокам, по талии, где принялся развязывать пояс на штанах. Внизу все давно сводило от порочного желания. Дазаю хотелось его до умопомрачения, и, наконец, он мог позволить себе взять… И в этот момент Чуя резко дернулся, отпинывая ногой. Слишком сильно и мощно для нынешнего состояния. – Не трогай меня! Дазай попытался успокоить его, притягивая поближе, в надежде, что тот сейчас замрет, но Чуя продолжал вырываться. – Не трогай, не трогай… – бормотал он, пытаясь отстраниться. В какой-то момент он приподнялся на руках в попытках отползти в сторону. – Пожалуйста… И стоило Дазаю коснуться плеча, желая вернуть его на место, как Чуя совсем отчаянно завыл, сжимаясь всем телом, дрожа. – Пожалуйстапожалуйстапожалуйста… Дазай не видел лица, потому что Чуя спрятал его в ладонях, но по всхлипам и срывающему голосу стало понятно – он плакал. Нет, почти рыдал. Еще никогда Дазай не видел его в таком состоянии. Даже несколько часов назад, когда раз за разом касался его кожи раскалённым железом. Притянув колени к груди, будто желая оказаться дальше, Чуя продолжал произносить слова, которые сливались в неразборчивый поток. – Чуя… – НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Покрасневшие голубые глаза широко распахнулись от ужаса, и теперь в них отчетливо виднелись слезы. – Пожалуйста… Дазай отшатнулся, вскакивая на ноги. Все его тело сковал невыносимый стыд. Он видел перед собой Чую, того самого Чую, который смеялся с ним, лежа на кровати, так доверчиво прижимался к нему и засыпал под боком. Тот самый Чуя, который всегда был рядом, и единственный, кто имел силы отрезвить его. Тот самый Чуя, который никогда не предавал его. А кто на самом деле предатель? Не оборачиваясь, Дазай бросился прочь отсюда. Но не сколько от Чуи, сколько от себя самого. Ему хотелось убежать так далеко, как только мог, чтобы не думать и не осознавать все сотворенное им. Тогда и сейчас.