Venatio

Все его тело разрывало на части. И с каждой минутой, с каждым мгновением становилось лишь хуже. Только сейчас Чуя ощутил всю пережитую боль за последние дни. Когда его калечили, вгоняя нож, обжигая, растягивая мышцы и скручивая кости, он будто абстрагировался, находился вне своего тела, проживая все это без лишних слов и криков. Да, ему было плохо, страшно, но почему-то именно когда Дазай потянулся к нему со вполне понятной целью – его накрыло. В тот момент Чуя осознавал свою беззащитность и что он ничего, совсем ничего не сможет сделать. И от этого все становилось невыносимее. Особенно от того, кто именно делал это с ним. Чуя никогда не тешил себя иллюзиями. Он верил, хотел верить, что Дазай любил его, что их история, несмотря на такое гадкое завершение, все же была чем-то важным и он никогда не опустится до подобного. Но это случилось. И последнее действие, как финальный аккорд, где страшно было не действие, а само намерение, где его полностью обезличили, сведя до животного, с которым можно делать что угодно. – Может быть, он и раньше делал это только потому, что мог, хотел тобой пользоваться. Чуя лежал на полу камеры в полной темноте, не имея сил подняться, уже даже не плача, а тихо воя от невыносимой тоски и одиночества. Будто осознание, что все закончилось только сейчас, дошло до него. И от этого становилось страшно. До безумия страшно. Ему хотелось домой, но куда именно домой, он не понимал. Он просто скучал по теплу, чувству защищенности и безопасности. Ничего нет. Ничего больше нет. Ниче – НЕТ. НЕТ. НЕТ. Выдохнув, Чуя сжал зубы и собрав оставшиеся силы отполз в сторону, прислоняясь спиной к стене, чтобы принять полусидящее положение. Так стало легче. Пусть и немного. Темнота все еще слепила глаза. Он не понимал, что вокруг него, и лишь по холоду камней немного ориентировался в пространстве. В попытке согреться Чуя обхватил себя руками, обнимая, растирая пальцами кожу, которая коченела с каждой минутой. Домой. Хочу домой. Хочу, чтобы все закончилось. Перед глазами снова всплыл сад из детства. Тот самый, где они с мамой проводили долгие часы, сначала работая, а потом отдыхая, читая книги и обнимаясь. Чуя отчетливо видел ее глаза, такие же большие и голубые, как у него, а еще теплую улыбку. Ее голос, такой звонкий и ласковый. Ему так хотелось его услышать, так хотелось почувствовать ее тепло… Хотя бы один раз. Самый последний. – Мой хороший мальчик. Самый лучший. Мой дорогой Чуя. Внезапно рядом раздались шаги, и он понял, что находится здесь уже не один. – Здравствуй, Чуя-кун. При тусклом освещении свечи ему получилось разглядеть лицо вошедшего – бледное, лисье, обрамленное темными длинными волосами. – Меня зовут Мори Огай. Теперь стало понятно кто это – главный инквизитор. – Долго мы тебя ловили, – произнес он, ставя свечу на бочку и поворачиваясь к Чуе, смотря на него сверху вниз. – Но, как видишь, во всем королевстве есть уши. Каким бы сильным ты ни был, мы поймаем тебя. И заставим покаяться в своих грехах. В другой ситуации Чуя нашел бы что ответить. Его тошнило от этого самодовольства, наглости и полного наслаждения победой. Но Мори Огай действительно победил его. И во многом был прав – спасения здесь не будет никому, пока всем правит Орден. От злости Чуя сжал кулаки. Будь у него чуть побольше сил, то разнес бы здесь все к чертям, не оставив ни камня. Представляя это, Чуя невольно ухмыльнулся. Пусть он проиграл, но страха своего не покажет. Больше не покажет. Мори это заметил и, наклонившись, прошептал ему почти на ухо. – Ты же понимаешь, что скоро умрешь? Это звучало как самый страшный приговор, но ни один мускул на его лице не дрогнул от услышанного. Чуя смело заглянул в чужие темные глаза. – Мне все равно. Мори шумно втянул носом воздух, улыбаясь. – Чувствую запах лжи, – и, выпрямившись, он сделал шаг назад. – Чтобы ты ни говорил, но умирать ты не хочешь, Чуя-кун. Особенно так, как все ведьмы, на костре в окружении толпы, которая ненавидит тебя. Так что, можешь не притворяться. Дазая здесь больше нет. Видимо, на знакомое имя Чуя все же непроизвольно среагировал, отчего все же опустил взгляд, всматриваясь туда, где чернела темнота. – Дазай действительно настоящий охотничий пес, талантливый, по-правильному выдрессированный. Жаль, что непослушный. Я знал, что он тебя найдет. Для этого он и был нужен нам – поймать самых сильных еретиков и ведьм. Особенно тебя, Чуя-кун. Все же стоило отдать тебе должное, ты был хорош. И если бы тогда нам не далось получить Дазая… Возможно, ты бы здесь не сидел. Так что, теперь ты знаешь, кого благодарить. Слышать это было невыносимо. При каждом упоминании Дазая его буквально прошибало, как от удара хлыста. – А ведь мне даже жаль, что мы встретились в таких обстоятельствах. Ты сильный. И преданный, а это ценно. Думаю, мы бы сработались. – Заткнись, – прошипел Чуя сквозь зубы. Он не хотел, не мог больше этого слушать и единственное, о чем он мечтал, это чтобы его оставили в покое. Мори Огай тихо рассмеялся. – Не тебе диктовать условия. Не в том месте, не в том положении. Но, я понимаю, смирение процесс долгий. И времени на него у тебя точно не будет. Внезапно дверь распахнулась, и в помещение кто-то вошел, держа в руках факел. От яркого света Чуя зажмурился машинально, прикрыв глаза рукой. – Мори-сан, вызывали? – Да, я бы хотел, чтобы ты занялся им. Дазай трусливо бросил все на полпути, как и всегда. Когда глаза наконец привыкли к свету, Чуя увидел, что прямо перед ним стоял тот самый человек, который ловил его в лесу, а потом подходил к клетке, когда его везли в монастырь. Федор Достоевский. – Разумеется, – ответил тот. – Тогда к вечеру ко мне с отчетом. А пока – развлекайся. Мори двинулся к выходу, но у самой двери остановился, взглянув на Чую долго и выжидающе, будто собираясь сказать нечто важное. – Прощай, Чуя-кун. Рад был с тобой познакомиться. Пусть и ненадолго. После чего вышел, оставляя их один на один. – Ну, вот мы и встретились, лисичка, – губы Достоевского растянулись в ухмылке, после чего его пальцы коснулись висевшего на груди креста. – Не ожидал, что это случится, но, видимо, провидение снова на моей стороне. Раздался звук лязгающего железа. Достоевский доставал нечто тяжелое из принесенной сумки. – Хочу услышать, как ты будешь меня умолять. На это Чуя лишь оскалился. Казалось, что весь страх ушел отсюда вместе с Дазаем. Без него было легче, без него он снова чувствовал себя сильнее. И точно не позволит никому запугать себя. Он прошел через столько всего, что любые угрозы слышались, как нечто несерьезное, скорее раздражающее. – Не дождешься, – буквально выплюнул он тому в лицо. – Ну, это мы еще посмотрим, – и Достоевский одним резким движением потушил огонь факела. Дазай бежал сквозь лес, не оглядываясь. С каждым шагом он все дальше отдалялся от монастыря, двигаясь абсолютно в непонятном для себя направлении. Но ему просто нужно было двигаться. Быстро, отчаянно, безостановочно. Казалось, только это помогало ему окончательно не запустить разрушающие процессы, которые были готовы уничтожить его изнутри. Будто, пока он двигался, создавалась иллюзия безопасности от своих собственных мыслей. Но в какой-то момент впереди показалась водная синева, и дорога оборвалась. Еще шаг, и он кубарем полетел бы вниз. Он сразу вспомнил, где находился. Недалеко от монастыря, в низине, располагалось небольшое озеро. Спуск к берегу был крутой, в некоторых местах, как где он находился сейчас, это скорее напоминало обрыв, откуда открывался вид на видневшуюся внизу голубую гладь. В некоторые особенно отчаянные моменты Дазая сидел здесь, заворожено смотря, порываясь прыгнуть вниз, но потом почему-то он успокаивался и находил в себе силы вернуться на безопасное от края расстояние. Что служило тогда причиной – страх за свою жизнь, надежда на лучшее, желание что-то изменить – он не знал. Но каждый раз, находясь в шаге от принятия решения, он уходил. И вот сейчас он снова застыл в нескольких метрах, наблюдая с высоты на скалистый берег и синевшую в темноте воду. Дазая невыносимо влек край, ему хотелось встать туда и раскинув руки, полететь вниз. Чтобы закончилась боль, страх, бесконечная ненависть к себе. А еще стыд. Он никогда не думал, что ему может быть настолько стыдно, но это случилось. От одной мысли обо всем содеянном он чувствовал, как мерзкое кислотное чувство разъедает его изнутри. Сейчас, оборачиваясь назад, Дазай понимал, что все его действия были механическим желанием забыться. Он настолько боялся собственной душевной боли, что позволил внутри прорасти настолько темному и мерзкому. Того, чего он так боялся. Чуя… Даже от произнесении его имени про себя становилось дурно. Дазай сам не до конца осознавал, насколько был виноват. И осознавать это было страшно. Поэтому, находясь последние несколько лет в забытье, он совершал раз за разом бесконечное количество ошибок, которые в итоге привели его сюда – к краю скалы, а Чую к костру, что разожгут сегодня на площади. Во всем виноват только я. Но, даже произнося это про себя, Дазай все еще отрицал, испуганно пятясь назад. Он не хотел умирать, не хотел чувствовать это все, не хотел принимать тот факт, что происходило так катастрофично много плохого из-за него. Тревожное беспокойство буквально разрывало его голову на части. И он метался в клетке из собственных мыслей и тела. Он был заперт, загнан туда подобно дикому зверю, на которого велась охота. Надо сделать. Надо сделать хоть что-то. Поток отчаянных идей проносились через разум. Порой абсурдных, нелепых, но они были последней соломинкой, которые удерживали его от того, чтобы не шагнуть вперед на встречу пропасти. Нельзя. Пока есть хоть единственный шанс все исправить – он не имел права уходить. Не после всего, что случилось. От этого стало не по себе, но он замер, стискивая зубы до боли. Хоть раз в жизни он обязан был поступить правильно, а не убегать. Потому что побег не поможет. Никогда не помогал и лишь сильнее загонял его в трясину. Ему было все так же бесконечно плохо, одиноко и ненавистно к самому себе. И пока он продолжит пропускать эту тьму через себя – ничего никогда не изменится. Поэтому он начал думать. У него еще было время до того, как Чую повезут на казнь. Костры обычно жгли раз в три дня по вечерам, и если он быстро вернется, то у него еще получится сбежать с ним из монастыря. Главное – не медлить. Другой возможности больше не будет. К счастью, у него были ключи от всех дверей, он знает, где раздобыть монашескую одежду, которую он может забрать. И тогда никто никогда не найдет Чую. Он не позволит. И, развернувшись, он кинулся назад что есть силы, веря, что у него получится успеть. Лес был все таким же глубоким, темным, дорога почти терялась в поросших кустарниках, и единственное, что указывало ему путь, были верхушки башен монастыря, что возвышались над всем. Глядя на них, Дазай знал, куда идти. И сколько времени осталось. Я успею. Я должен успеть. Внезапно послышалось ржание лошади, и он резко остановился, тяжело дыша. Через мгновение на дорогу выехали двое всадников, в которых Дазай узнал прислужников Достоевского – Гоголя и Гончарова. – Вот ты где, – ухмыльнулся Гоголь, сверля его взглядом. – Как же ты быстро бегаешь. Столько времени тебя искали. – И зачем? – раздражённо произнес Дазай, даже не двинувшись. Он их давно знал, и они всегда были последним, на что ему хотелось бы тратить свое время. – Неужели крысам настолько жрать нечего? Так сходите, попросите у своего хозяина. Может кинет вам объедки. – Да, конечно, только передадим привет от Фёдора. Резкий удар, от которого он пошатнулся. Но боли не было. Совсем ничего. Просто удар, Дазай даже не понял, что произошло. И, только опустив голову, он увидел, что его тело пронзало насквозь арбалетной стрелой. Раздался свистящий звук, и еще одна вошла ему в живот. – Нужно еще стрелять? – услышал он голос Гончарова, который в этот самый момент перезаряжал арбалет, целясь. – Думаю, достаточно. Зачем лишний раз пачкать стрелы об драную шавку. Дазай будто на автомате попробовал достать ее, но испачканные кровью пальцы лишь заскользили по холодному металлу. Постепенно раны начинали жечь. Сначала терпимо, но с каждым мгновением боль прошибала его насквозь. Следом перед глазами все поплыло, а ноги подкосились. Дазай попытался сделать шаг, но вместо этого рухнул на землю, чувствуя, как боль с каждым мгновением становилась все невыносимее. Он не успел. Он снова всех подвел. Подвел Чую. Но разве ты не хотел, чтобы все сложилось именно так? Холодная земля тянула к себе, и Дазай обессиленно лег на нее, ощущая, как тело пробирает ознобом. Нет, он никогда не хотел, чтобы все сложилось именно так. Но и, находясь в этой точке, он понимал, что, как бы ни хотел отмотать время назад, исправить – это было невозможно. Он везде проиграл. Проиграл самому себе и сейчас расплачивался за это сполна – жизнью Оды, жизнью Чуи и своей собственной. Единственное, о чем он мечтал, чтобы этого хватило. Чтобы круговорот жестокости на этом приостановился, и все замерло, перестав себя уничтожать. А еще мечтал о месте, где все бы сложилось по-другому. Где не было бы Ордена, королевства, ведьм и силы, которая так неправильно оказалась в их руках. Она не помогала, а лишь разрушала. И он мечтал, чтобы ничего этого не существовало. И мир был бы другим. Где у него был бы шанс стать лучше, не совершить столь много ошибок. Дазай прикрыл глаза. Сейчас он видел этот мир особенно отчетливо. Яркий, теплый, безопасный. И он надеялся, что хотя бы там они с Чуей могли бы быть по-настоящему счастливы.