Незнакомка

      Не верится, что Я это делаю, — Архангельск угрюмо шёл, вернее брёл по пустынным коридорам дворца, обычно здесь было шумно — то слышен детский смех наследников, то шепотки служанок, да горничных. В голове он прокручивал слова сказанные вчера, — да нет, бред какой-то. Ну правда как? Как Александр может меня любить, сколько колкостей я говорил, сколько замечаний, да и сколько раз вообще игнорировал.       Подойдя к заветной двери, попытался открыть — заперто, постучал —молчание. Рафаил понимал, что означала угроза Москвы, если он не расскажет всё как есть и не поможет выйти молодой столице из подавленного состояния. Ещё один стук, только гораздо сильнее, чтобы тот, кто находится по ту сторону точно услышал, соизволив открыть. Тишина, ничего не произошло. В голове промелькнула мысль: «А может быть там никого нет? «, но послышались тихие, совсем невесомые шажки, а после послышалось измученное, такое прерывистое. Будто человек там… Плакал? — Миш, пожалуйста. — всхлип, — Пожалуйста уходи, я не… — И всё. Всё что Рафаил мог разобрать. У него ещё было время передумать и хрен с этим Московским и его угрозами, хрен с этим всё, но… Совесть. — Александр Петрович, откройте, — слова за которыми послышались новые удары по несчастной двери, более сильные и настойчивые. Тишина, снова эта всепоглощающая, необъятная тишина.       Прошло около двух минут, когда послышались звуки открывающиеся защёлки. Дверь распахнулась.       Александр сидел на коленях на пороге собственной комнаты. С красными, опухшими от слез, но такими большими и чистыми глазами смотрел снизу вверх на нежданного гостя. Верфской буквально уставился на столицу, не веря глазам. Тот был в таком плачевном состоянии из-за него? Такого не могло быть, однако Архангельск сейчас видел именно то, что есть, то что сам совершил…       Опомнившись Петербург хотел встать, и даже сделал весьма неудачную попытку подняться в результате, которой снова упал, больно ударившись, слегка взвизгнув, начал извинятся. Рафаил не знал, что делать и как реагировать, но тело само собой стало двигаться. Он поднял Романова на руки, несмотря на то, что сам никогда не отличался физической силой. Зайдя в покои, захлопнул дверь ногой. — Рафаил, пожалуйста, не надо. Не нужно обо мне беспокоиться, я… — Ты можешь замолчать! — раздражённо произнёс, подходя к кровати, дабы тот не мучился, а спокойно себе лежал, пока Архангельск будет «Исповедоваться». Александр съежился, уткнувшись тому в грудь, сжимая белые одежды. Верфской попытался уложить Петербург, но тот вцепился ещё сильнее, прося не отпускать и не уходить. Закатив глаза, согласился в то же мгновение почувствовал — его отпустили, больше не было ни какого давления вниз, и, подняв голову — Рафаил снова смог посмотреть в глаза, которые казались сейчас тёмно-серыми, почти чёрными и такими бездонными. ***       Спустя несколько часов рассказа, выяснения кто прав, кто виноват Александр смог успокоиться, и даже в каком-то смысле прийти в себя. Однако не только он был участником столь невероятно печально-комичной ситуации. — У меня только один вопрос к тебе, — начал Архангельск, пристально смотря куда-то в окно, Петербург удивился, но кивнул — дал возможность узнать ответ, и по удобное устроился на кровати. — Почему подумал, что я был снизу? — перевёл взгляд на собеседника, когда тот закашлялся, подавившись от неожиданности содержания вопроса.       Верфской повернулся к нему, в этих невероятно глубоких аквамариновых глазах пылала искра безумия, Александр попытался отползти на безопасное расстояние, однако его притянули обратно. Рафаил оказался сверху, прижимая руки столицы по бокам от головы, по спине побежали мурашки, а тело которое за несколько дней голодовки и самобичевания поддаётся, хотя разум твердит: «Так нельзя», однако недолго. Тихий полустон, и отведенный в сторону взгляд, ярко алые щёки, которые заметны даже в темноте, а самое главное эрекция, упирающаяся в белую ткань дурацкой ночной туники. Чертов Рафаил, зачем так близко… — Я знаю один твой маленький секрет, — прошептал он на ухо, прикусив мочку, — Москва вчера поведал. — дорожка из поцелуев прошлась от шеи к ключицам, оставляя влажные следы. — Если позволишь, я сделаю всё, что пожелает Его Величество. — челюсть с небольшой силой сжалась, прикусывая, оставляя след принадлежности на видном месте. — Зачем ты это делаешь?       Он остановился, приподнявшись, посмотрел сверху вниз, теперь уже у Рафаила в глазах плясали чертики, зажигая огонь возбуждения: — Ты хочешь меня, — правой рукой, той, что ещё секунду назад держала запястье, потянулся вниз, легонько дотрагиваясь через лёгкую ткань до возбуждённого члена, подтверждая сказанное, — а я хочу показать, что нельзя искать мне подобных. Я единственный, кто теперь может видеть тебя в таком состоянии, — снова наклонившись и прошептав в самые губы, — и делать с тобой такие вещи. — в тоже многие он поцеловал его, так страстно, так требовательно.       Петербург не выдержал, он ответил, он поднял белый флаг в их противостояние. Архангельск сминал губы напротив, касался кончиком языка зубов, неба, а самое интересное — чужого языка, который также не отставал от темпа. Разорвали поцелуй практически одновременно, надоело. Хочется большего.       Рафаил разрывает пополам ткань ненужной ночной сорочки, рукой ведёт вниз, проходится по юношеской груди, сжимая и оттягивая, игрался с чувствительными, возбуждёнными сосками, то с одним, то с другим. В то время как второй рукой, отточенными движениями, выбивал протяжные стоны из уст столицы. — Ваше Величество, есть ли у вас масло? — спрашивает он, на что получает, кивок головы в сторону прикроватного столика, который больше напоминал подобие камода, только какого-то маленького, и испуганный взгляд с немым вопросом: «А зачем?»       Отлучившись на несколько секунд, чтобы найти смазку, раздаёт тихий смешок, за которым следует: «Лавандовое, Саш? Интересно.» Это заставляет Романова отвести взгляд, щеки горели так, что хотелось спрятать лицом в подушку. — Давай побыстрее, — произносит на выдохе, чувствует, что холодная жидкость соприкоснулась с кожей. Когда же чувствует давление и практически проникающие пальцы, приходит осознание, из глаз текут слезы и вцепившись в руку Рафаила, противоречит сам себе, — Стоит, пожалуйста. — приподнявшись хнычет, прижимаясь к груди, оставляя солоноватые пятнышки на одежде.       Верфской поглаживая по спине, уже не знает, что сказать, а ничего и не нужно. Чуть отстранившись, легко, чуть касается подборка, призывая поднять голову вверх и посмотреть на него. Нежно касается щёк, сцеловывая мокрые дорожки, прижимается к губам, совсем не весомо, дабы успокоить и отвлечь. Александр, всхлипывая, тянется к рубашке, пытаясь растянуть пуговицы тянущимися руками. Заметив эти действия, Архангельск не останется в стороне, помогая. — Я всё сделаю сам. — убирая непослушную коричневую прядь за ухо, снова целует. Он снимает ненужный предмет гардероба, следя за реакцией Петербурга, чьи глаза уже были прикованы к нижней части. Тихий смешок, и теперь брюки, вместе и разорванным ночным одеянием, как и рубашка, поклялись на полу. *** — Рафаил, пожалуйста… — раздаётся протяжный, жалобный полустоном у самого уха, голос разносится эхом по пустой комнате, когда тот вынимает пальцы из уже разработанного колечка мышцы. — Ты готов? — скорее риторический вопрос, так как ответ и так был ясен, но получив слабый кивок головы, направил густо смазанный маслом член внутрь. Боль кажется такой приторной, что Саша почти скулит.       Каждое движение заставляет Рафаила морщиться и томно вздыхает от удовольствия, Романов хочет заполнить его таким, дабы в одинокие, бессонные ночи вспоминать, но глаза непроизвольно закатываются. Сейчас он может только двигаться навстречу. Губы уже раскраснелись и слегка побаливали от большого количества поцелуев, и когда Верфской наклонился в очередной раз, чтобы коснуться заветных губ, Петербург зарывается рукой в его растрёпанные и местами спутанные, длинные волосы, прижимая ближе к себе. Он успевает вздохнуть лишь тихое: «Быстрее.», прежде чем полностью раствориться в новом поцелуе.       Сжимая бёдра сильнее так, что на утро обязательно появятся синяки, поддаётся. Двигается сильнее и интенсивнее не жалея юное тело, буквально впечатывая в постель. Архангельск чувствует — Саша на грани. И не ошибается, Романов, вцепившись в бледные плечи, царапает их, так, что точно остались красные следы от ногтей и кровоподтёки, кончает, выгибаясь в спине и не произвольно сжимая старшего внутри. Рафаил стонет запрокидывая голову, оставляет пустоту после себя. Пара движений и он изливается на живот младшего. Александр удовлетворённо выдыхает, убирая влажные от пота кудри. *** — Ты чего не спишь? — раздаётся в утренней тишене, отвлекая Романова от рассматривания спящего любовника, и от испуга Александр чуть отодвинулся, отвёл глаза, он хотел извиниться, отвернуться и снова лечь спать. Однако вечно холодные руки окружили его талию, обнимая, — Ты куда? — поцелуй куда-то в шею, в то время как руки начали исследовать следы вчерашней ночи. Петербургу нравятся прикосновения ледяных рук — щекотно и возбуждающе. — Снова не сбежишь… — А я и не собирался. — он обернулся, уткнувшись носом в чужую щеку приглушённо хихикая, когда же Архангельск отстранился недоумевающе смотря на довольное лицо, на котором светилась улыбка. Романов потянулся к щеке парня на против, коснувшись огладил большим пальцем скулу, от чего Верфской немного прищурился. — Я люблю тебя.