Опомнись

      — Для меня это сложно сказать, если быть честной, — выдала Лиза, почесав макушку. Розенберг заботливо поставила перед ней кружку горячего чая, от кипятка вверх струился едва заметный дымок, который Лиза развеяла ладонью, когда снова подняла руку, чтобы нервно заправить волосы за ухо.       — Есть причина этой сложности? — аккуратно подковырнула Розенберг.       — Мне, наверное… просто стыдно. До сих пор. Уже столько лет прошло. И, если бы не Кристина, а я знаю, что ей очень важно, чтобы я открылась вам, я бы так и не надумала рассказать. Потому что держать это в себе как-то… легче. Но раз уж я здесь…       — Это должно быть твое желание, — предупредила Любовь, прежде чем Лиза смогла сказать хоть слово. — Я здесь для того, чтобы выслушать тебя и помочь, а не осуждать тебя. Но это по-прежнему должно быть твое желание, а не чье-либо.       — Да, — вздохнула Лиза. — Это… Пожалуй, это всё же мое решение.       Из приоткрытой створки вырвался небольшой порыв ветра, растрепав пряди на макушке, вынудив ещё раз провести по ней пятерней.       — Дело в том, что… когда я была ещё совсем маленькой, мама часто оставляла меня наедине с братом. Чтобы он, ну, знаете, присмотрел за мной. Это мой старший брат, поэтому… ну, она не думала, что случится что-то подобное. Я до сих пор помню все его фразы до мелочей и всё, что он делал со мной. Это было… чем-то вроде игры. Так он всё для меня представлял. Он называл свой… член червяком и просил взять его в рот. Это было как будто нашей игрой. Я до сих пор с ужасающей четкостью помню, что он едва помещался в мою ротовую полость, потому что был большим, а мой рот маленьким, он заполнял его почти полностью, — тяжелый выдох вырвался из её рта, когда она застопорилась на середине. По щеке скатилась первая соленая капля. — Его игры с каждым днем становились всё изощреннее. Самая ужасная была, пожалуй, когда он… когда он сказал мне, что я должна вырываться. Мне было действительно больно, когда он лежал на мне и… Пихал этого гигантского «червяка», как он его называл, в… в меня. Он говорил, что червяк ищет укрытие, что ему нужно спрятаться. Вынуждал меня дергаться. А мне действительно было больно, а ему приносило удовольствие мое сопротивление, то, как я кричала от боли. Я ненавидела оставаться с ним наедине. Я хотела выбежать вместе с мамой за дверь, когда она уходила из дома.       Трясущимися руками взяв чашку со стола, Лиза сделала большой глоток, словно пытаясь сжечь этим кипятком язык, дабы не сказать больше ни слова.       — А я всё ещё любила своего брата. Оправдывала его постоянно. До сих пор оправдываю, хоть мне и больно с того, что он делал.       — Сколько тебе было лет?       — Мне было пять… — так оглушительно горько. — А ему пятнадцать. Наверное, он даже не знает, что я помню об этом. Но я помню каждую мелочь, и от этого тяжелее всего.       Закусив губу, Лиза облокотилась на спинку дивана.       — Ты не думала рассказать кому-нибудь из семьи об этом?       — Не хотела расстраивать мать. А отец постоянно пил и шугал её, поднимал на неё руку, а я ничем не могла ей помочь, поэтому решила стать сильнее, чем кто бы то ни было. Отец не любил, когда я плакала. Не понял бы и этого… А брат, ну, понимаете, сейчас мы поддерживаем хорошие отношения. Он многому меня научил помимо этого. Очень многому. И я благодарна ему, что он помог мне с работой, когда мне это было нужно, со многим помог. И я действительно люблю его… даже после всего. Мы не говорили об этом.       — Может быть, стоило?       — А что это изменило бы? След в моей памяти всё равно не сотрется, как и его отпечаток. Я помню каждое грубое прикосновение, тру мочалкой до боли те места, к которым он прикасался. Иногда мне кажется, что он покрыл своими отпечатками всё мое тело. Мне хочется снять с себя кожу. Порой я даже режусь из-за этого. Пытаюсь содрать её с себя. Но это не помогает. Под шрамами всё равно его руки, его отпечатки, его пальцы и эти следы. Пускай их никто не видит, но их вижу я. И не могу отмыться. Сколько бы я ни терлась мочалкой, сколько бы ни ходила в душ, они не смываются. А я хожу в душ каждый час. Каждый гребаный час. Даже после приема с вами я пойду домой и залезу в душ, и буду тереть себя мочалкой, пока не появится мнимое чувство, что я смыла его с себя.       — Твои волосы — тоже часть наказания?       — Возможно. Да и Кристине нравится моя короткая стрижка. Их он наматывал на кулак. Это тоже было… больно. Мое тело словно выворачивало наизнанку. Меня тошнит, когда я это вспоминаю. Тошнит от себя в первую очередь. Что ничего не сделала.       — Ты была лишь ребенком.       — Это не снимает с меня ответственности.       — Ты была лишь ребенком, а он — подростком. То, что он сделал, не должно быть оправдано. Тебе не нужно складывать вину на себя, не нужно делать себя ответственной. Это его вина, и только его. Не твоя. Ты была лишь ребенком.       На секунду Розенберг показалось, что она видит ту хрупкую Лизу, которую Кристина создала в своей голове. На какую-то секунду показалось, что действительно видит его. Этого сломанного ребенка, спрятанного под слоями кожи.       — А Кристина похожа на твоего отца?       — Что-то есть, — криво улыбнулась Лиза. — Он тоже был вечно всем недоволен. Я старалась подстроиться под него, угодить, а угодить пьяному человеку всегда довольно трудно, особенно когда всё, что он делает в этом состоянии, — это срывается на крик. Вы знаете, я не позволяю Кристине пить. Много пить. Потому что в таком состоянии она становится полной его копией.       — И тебе это не нравится?       — Разумеется нет. Отец часто поднимал на меня руку, когда хотел чему-то научить. Когда я где-то оплошаю, он повышал голос, его крик никогда не утихал. Иногда кажется, что он всё ещё звучит у меня в ушах. Уже столько лет не живу с ними, а всё ещё… страдаю от того, как прошло мое детство.       — В чем разница между Кристиной и твоим отцом? Ты сбежала из-под влияния отца, верно? Почему не можешь сделать того же с Кристиной?       — Звучит так, будто вы пытаетесь убедить меня расстаться с ней, хотя мы пришли к вам за противоположным.       — Я пытаюсь понять, как будет лучше для вас обеих. И пытаюсь понять тебя лучше. У меня нет права решать что-либо за тебя. Но я могу помочь разобраться в себе, помочь принять решение самостоятельно, навести на него.       — Главная разница в том, что Кристина хочет меняться. Пару месяцев назад я звонила матери. Дома ничего не изменилось. Отец всё так же пьет, и его всё устраивает, по-видимому. Я не жалею, что больше не общаюсь с ним. Кристина она… несмотря на то, что похожа, она другая абсолютно. Она пытается услышать меня и понять, пытается исправиться, чтобы быть со мной, чтобы удержать меня. С ней я чувствую себя нужной и важной. Чувствую услышанной.       — Но не всегда?       — Не всегда. Но для такого человека, как я, редкие моменты лучше их отсутствия. Я готова сколько угодно стелиться, подстраиваться и унижаться, если в конечном итоге я заслужу её уважение.       — Ты же понимаешь, что так быть не должно?       — Понимаю, но что я могу сделать? Я не смогу уйти от неё в любом случае. Сколько бы дерьма она ни принесла в мою жизнь, она единственный человек, которому я нужна в этом мире. Я вижу, что она нуждается во мне. И пока это так, я буду рядом.       — Я рада слышать, что у Кристины есть такой человек. Но что насчет тебя самой?       — С ней я могу почувствовать себя счастливой.       — Как часто?       — Достаточно, чтобы всё ещё идти с ней рука об руку. Она заботится обо мне, и с ней порой я чувствую себя всё тем же маленьким ребенком. Только уже другим. Тем, у которого действительно любящая семья. Тем, о котором беспокоятся, которого ласкают.       — А в постели с Кристиной ты тоже чувствуешь себя ребенком?       То, как Лиза прикусила губу, заставив ту кровить, было для Розенберг гораздо важнее ответа.       — Порой, — созналась наконец Лиза. — Возможно, из-за этого мне иногда так не хочется секса. Потому что я снова чувствую ту беспомощность. Чувствую, что ничего не контролирую.       — А ты не пробовала попросить Кристину отдать контроль тебе?       — Нет, — тихо отозвалась Лиза. — Не думаю, что способна управлять кем-то.       — И всё же… Стоит попробовать.       — Посмотрим, — пожала плечами она.       Долгие минуты молчания складывались, постепенно ускоряясь, когда Лиза стряхнула невидимые пылинки со своих черных джинс.       — Есть что-то ещё, что ты хотела бы мне рассказать? — спросила Любовь.       — Нет, — замотала головой Лиза, взглянув на часы.       Кристина уже наверняка ждала её дома, беспокоясь о том, куда она пропала. Она не говорила, куда идет, не говорила, во сколько. Просто оставила её спать на прогнувшемся матрасе, покинув постель задолго до того, как начало рассветать. Ей нужно было пройтись по безлюдным улицам, собрать мысли в кучу.       Почему-то, несмотря на то, что порой Кристина была непредсказуемой, Лиза знала, что она ей скажет, когда узнает, куда Лиза уходила.       Я горжусь тобой.       Лиза тоже собой гордилась.

***

      Когда Кристина покинула её кабинет, Розенберг наконец поднялась из своего кресла, разгладив складки на своей юбке и отставив чашку в сторону. Пришло время прощаться с этой клиенткой, нужно было передать её в нужные руки. Пожалуй, Любовь и так позволила себе слишком много в отношении неё. Ей стоило сделать это сразу же, как поняла. Стоило позволить разбираться с этим подходящим специалистам. Но всё оттягивала.       Потому что Кристина была интересным случаем в веренице неинтересных.       Пожалуй, ей стоило заняться этим раньше.       Выйдя из кабинета, она сжала в руках папку и пошла дальше по коридору, постепенно продвигаясь к двери психиатра. Её коллега. Коллега, которая изначально должна была забрать у неё это дело, если бы только Розенберг сообщила ей об этом раньше.       Но она не стала.       Ей нравилось смотреть на эти иллюзорные отношения, общаться словно с двумя разными людьми, принимая у себя лишь одного человека. Ощущать нереальность своих же слов и слов собеседника. Пожалуй, это был пик её карьеры.       Когда Кристина только появилась на её пороге, Любовь и представить не могла, что в ней живет два разных человека.       Постучав в дверь и услышав обратный ответ по ту сторону, Розенберг вошла.       «Раздвоение личности», — значилось на облюбованном ей деле.       Положив папку на стол, Розенберг ещё раз заломала пальцы на руках, поджав губы.       — Позаботься о ней, — попросила она ласково. Наверное, она успела привязаться к ним обеим, пусть и реальной была только одна лишь Кристина. — Обещай, что позаботишься.       — Обещаю, — пусть и за стеклышками очков виднелся укор.       За то, что затянула. За то, что работала не со своим профилем.       Розенберг не хотелось прощаться с Кристиной. Но так было лучше.       Она не знала, каково это, когда в тебе живут две разных личности. Не знала, каково это, когда ты влюблена в одну из них до беспамятства, когда придумала, будто все твои проблемы — её проблемы, и вздумала быть её спасателем.       Однако за время работы с Кристиной, Розенберг ужаснулась, насколько реальной Лиза была для неё.       Теперь пришло время прощаться.       И предоставить её профессионалам.