Опомнись

      Розенберг сидела в своем кабинете, просматривая документы и раскладывая их по ящикам. За окном светило послеполуденное солнце, секретарша только несколько минут назад уведомила о новой записи, но она ждала только одного — особенного клиента. Бриллиант её карьеры.       Растение в углу требовало воды, поэтому, поднявшись со своего места, она взяла в руки кружку, налив туда воды и подойдя к горшку. По листьям скатывались мелкие капли, опадая на землю, впитываясь в импровизированную почву, когда в дверь наконец постучали.       — Заходи, — негромко произнесла она.       Кристинина взъерошенная макушка возникла на пороге, когда она втащила в кабинет Лизу, дернув её за руку довольно сильно, тем самым усадив на диван.       — Она порывалась выпрыгнуть с окна сегодня ночью, — сообщила Кристина запыхавшись. — Уже перебрасывала ногу на ту сторону, когда я схватила её за талию и потянула на себя. Что мне с ней, блять, делать? — она впервые позволила себе сматериться в присутствии психолога.       — Может быть, её так сильно напугал предстоящий разговор о её прошлом? — предположила Розенберг, вглядевшись в голубые радужки. Кристина прищурилась, следом за ней последовал поднятый подбородок Лизы.       — Она не разговаривает со мной. Типа вообще. Ведет себя так, словно мы вообще незнакомы. Мне пришлось тащить её сюда как ребенка: то на руках, то за ручку, а она дергалась и чуть ли не визжала. Не понимает, что это для её же блага, — сделав акцент на слове «благо», Кристина повернула к Лизе голову, поджав губы. — Идиотка, — высказала она свое бесценное мнение. Лиза отвернулась ещё больше.       — Не в моей компетенции заставлять человека говорить, если у него нет на то желания, я могу лишь подтолкнуть к тому, чтобы он открылся, а не разрезать нитки на его губах и открывать за него рот, — хлебнула Любовь чая из своей чашки.       Разговор застопорился, когда Кристина сложила руки в замок. Лиза подтянула ноги к груди, устроившись в самом углу дивана, как забившийся в угол зверек, почуявший угрозу.       — Ты пыталась поговорить с ней спокойно или предпочитала более… враждебно настроенный тон?       — Я… сложно сказать, — выдохнула Кристина. — Я пиздецки, блять, зла на неё. Что она вообще так со мной поступает. Выпилиться — серьезно? Это выход, по-твоему? — ударение четко легло на слово «это». — Мне вообще не льстит, что она со всеми проблемами справляется подобным образом. Типа, я не понимаю, неужели так сложно дать специалисту себе помочь? Чем ты, блять, думала?       Лиза по-прежнему молчала, словно взвешивая все за и против.       — Что произошло до того, как она пыталась покончить с собой?       — Сложно сказать, — снова поджала губы Кристина. — Мы просто… пытались обсудить предстоящую встречу. Я… довольно мягко, на мой взгляд, пыталась донести ей, что вы не причините ей вреда и всё такое. Ну, может, пару раз повысила голос.       — Как думаешь, её могло задеть, что ты повысила голос?       — Да она вообще очень чувствительная, но не настолько же, чтоб из окна выпрыгивать! Ладно, я кое-что не договорила, я… решила, что, возможно, она просто не может рассказать об этом самостоятельно, и я поставила ей, так скажем, условие, что если она не расскажет вам сама на нашей следующей встрече, то я расскажу всё за неё. Всё, что помню.       — Не думаешь, что это могло показаться ей нарушением её личных границ?       — Возможно, но что ещё я могла сделать?       — Например, дать ей выбор: говорить или нет. Это её личное право, Кристина, не забывай об этом.       И Кристина низко повесила голову, сдавшись. А потом начала лепетать себе под нос.       Быстро, судорожно, словно боялась оборваться на полуслове. Лиза прислушивалась к каждой её фразе, настороженно поглядывая краем глаза и навостряя слух каждый раз, когда та затихала.       — Наверное, дело в том, что меня беспокоит её состояние. Я сама не… Ну, я не могу ей помочь, понимаете? А вы можете. Изначально, когда она только предложила пойти к психологу, я подумала, что это плохая идея именно из-за этого. Что она… закрытый человек и вряд ли сможет открыться. А потом подумала: «А вдруг?» И вот мы здесь, а ничего толком не изменилось. Она до сих пор гложется этим, высказаться не может, а всё, что может, — это просто покончить с собой. Я совру, если скажу, что не переживаю за неё. Она теперь часть моей жизни, часть меня, часть моей семьи, понимаете? И я вижу, что ей нужна поддержка, но не могу дать ей ту, которая ей нужна, потому что тут может помочь только специалист. Мне просто страшно, что в один день я не успею. Что буду спать. Из-за этого мучаюсь бессонницей. Она словно… изводит меня. А её проблемы и на меня накладывают отпечаток. Вы сами сказали, что у меня синдром спасателя. Это правда. Но спасти её больше не в моих силах, поэтому я привела её сюда. И то, что она до сих пор не находит сил рассказать, я честно не понимаю, что с этим делать…       — Существует знание, что, если человек решил покончить с собой, его уже ничего не остановит. И одна из попыток окажется в конце концов успешной.       — Что вы хотите сказать? — заморгала Кристина, на глазах её выступила пелена слез. — Вы понимаете, я этого и боюсь. Боюсь, что она… что давно уже всё решила, а я просто… ну, что она просто ждет подходящий момент покинуть меня. Я не смогу без неё, понимаете?       — Но возможно ли, что в Лизином случае это просто крик о помощи? Ты не пробовала найти… так скажем, другой подход? — вежливо уточнила Розенберг.       — Что вы предлагаете?       — Разговор, как и всегда. Я не буду заставлять Лизу говорить и хочу, чтобы она это знала. Вся эта помощь действительно работает лишь тогда, когда человек в ней нуждается. Мне нужно, чтобы она сама пришла ко мне. Рано или поздно. Когда это понадобится ей, а не мне. Я не могу насильно выпытывать информацию.       — Я не понимаю, но что с ней делать сейчас?       — Быть рядом.       Послышался тяжелый вздох со стороны Кристины, её плечи стремительно опустились вниз, когда она посмотрела в сторону окна, наблюдая за ногами прохожих, снующих мимо этой невзрачной комнаты и даже не представляющих, что у неё, Кристины, сейчас рушится жизнь.       — А сейчас предлагаю заняться чем-нибудь менее нервным. Как насчет рисования? Вы любите рисовать?       — Лизу это успокаивает, а я… ну, нейтрально.       — Что ж, тогда…       Взяв в руки два листа А4, Розенберг положила их перед собой, расчертив шесть неровных квадратов и нарисовав в каждом по фигуре. Блеклый карандаш остался неярким следом на бумаге, когда она положила листы перед ними, поставив стакан с цветными карандашами посередине.       — К каждой из картинок я предлагаю вам дорисовать любыми цветами то, что первое приходит на ум, — махнула она рукой, когда Лиза задумчиво взяла голубой карандаш в руки, нарисовав крест посреди квадрата. Оконная рама, нарисованная коричневым, возникла вокруг окна, когда Лиза нарисовала цветы на импровизированном подоконнике. — Прошу вас, только не копируйте рисунки друг друга. Рисуйте то, что приходит на ум именно вам. Это задание тоже поможет вам лучше понять друг друга. И поговорить всё же немного придется. Но чуть позже.       Лиза посмотрела на психолога, прикусив губу.       На листе Кристины у квадрата появилась крыша, лестница, несколько окон, когда она разукрасила красным кирпичную, по всей видимости, стену, дорисовав рядом черную собаку, охраняющую его.       К кругу Лиза дорисовала несколько колец, изобразив планету, разукрасив её ярко-красным, Кристина же решила нарисовать кругу глаза, рот, нос, короткие волосы на голове и шею, так, что круг стал больше походить на Лизин портрет, если б только Лизины щеки округлились до такого размера.       На месте треугольника возникла Лизина собственная головоломка с изломанными линиями и зигзагами, у Кристины — египетская пирамида, выстроенная из песочных камней.       На месте линии, больше похожей на лестницу, Лиза нарисовала лестницу и идущего по ней человека, было понятно, что человек поднимается вверх. Кристина же изобразила машину синего цвета.       Крест посередине Лизиной нижней средней клеточки преобразовался в кладбище с целой кучей подобных крестов, Кристина беспокойно окинула взглядом эту картинку и молча поджала губы, дорисовав к своему несколько линий, чтобы получился воздушный змей.       На месте витиеватой загогулины, больше похожей на чайку, Лиза изобразила летящую птицу, дорисовав к ней ещё несколько похожих галочек. Кристина же дорисовала цветок, сильно увеличенный в размерах.       Когда оба рисунка были дополнены, Розенберг взяла их листы в руки, покрутив то одной стороной, то другой, положив Кристинин рисунок перед ней.       — Ты дорисовала в первой клеточке дом, верно? — увидев Кристинин обратный кивок, Розенберг продолжила: — Каким ты его видишь? Большим, маленьким? Чувствуешь ли ты себя безопасно внутри, можно ли что-то увидеть через его стекла? Что символизирует собака, сидящая рядом? Она охраняет дом и никого не пускает внутрь или это твой друг?       — Эм-м… Ну, он… не то чтобы сильно большой, но надежный и крепкий, и там я чувствую себя в безопасности и… ну… дома. Через стекла, ну, можно, наверное, что-то увидеть, но только если подойти достаточно близко. А собака… скорее мой друг, чем…       — Хорошо, — кивнула Розенберг.       — Что насчет Лизы? Это окно, верно? Что скажешь?       — Закрытое окно, не знаю, что ещё сказать, — пожала плечами Лиза. Розенберг молчаливо поджала губы.       — Дело в том, что то, что вы дорисовываете к квадрату, это, можно сказать, «я и моя семья». Как ты можешь увидеть, Кристина, для тебя семья — это что-то крепкое и надежное, не факт, что большое, но главное, что надежное, а узнать о твоей семье можно лишь если сблизиться с тобой достаточно сильно, чтобы ты посчитала нужным рассказать об этом. Ты не посвящаешь в личные проблемы незнакомых или едва знакомых людей, предпочитая держать их на расстоянии. Собака же символизирует твоего друга. Возможно, в детстве родители могли уделять тебе мало внимания, оттого она здесь появилась в качестве именно твоего друга. О Лизе… Я могу сказать, что в дела своей семьи она не посвящает почти никого. Это просто закрытая тема и… на этом всё. Лиза находится за окном, а не снаружи, верно?       — Да, — кивнула она.       — Может ли она открыть окно?       — Могу, если мне станет душно или жарко, — откликнулась Лиза.       — Хорошо, — вздохнула Розенберг, надеясь, что в скором времени Лизе действительно станет достаточно душно, чтобы она распахнула створки.       — Что насчет твоего рисунка круга. Ты дорисовала Лизу, насколько я понимаю? Что ты думаешь об этом рисунке, он красивый? Хочется ли тебе общаться с этой Лизой, открываться ей?       — На этом рисунке она вышла… не особо реалистичной, потому что Лиза гораздо худее, но в целом — да, я считаю её красивой. Самой красивой в мире, — легкая улыбка тронула Лизины губы, когда она бросила косой взгляд в сторону Кристины, после устремив взгляд на свой рисунок. — Общаться, конечно же, хочется и открываться тоже. У меня нет от неё секретов.       — Что насчет Лизиного? Это планета, да?       — Ага, — вяло отозвалась Лиза.       — На ней кто-то живет? Много ли там людей? Красива ли она? Пригодна ли для жизни?       — На ней никто не живет, вообще, потому что это невозможно. Это не земля, поэтому там никого нет, но она красивая, очень. Наверное, даже жаль, что её можно увидеть только через телескоп.       — Хорошо… — выдохнула Розенберг. Понятие «я и социум» у тебя, Кристина, сосредоточилось в основном на Лизе. Весь твой круг общения — это она и только она, и ты не видишь кроме неё никого другого, несмотря на то, что ты открыта к общению и даже расположена к нему. У Лизы немного другой взгляд. Она отгородилась от него, замкнулась, предпочла жить обособленно, а на общество вокруг неё смотреть лишь издалека, не особо участвуя в его жизни. Словно… для неё его вообще не существует. Как насчет треугольника? Кристин, это…?       — Пирамида египетская.       — Что ты можешь о ней сказать?       — Ну, она гигантская, и вообще сотни лет стоит, непонятно, как её построили, она словно… ну, чудо света. Как эти блоки вообще таскали, как её строили. Она… ну, думаю, интересная.       — Что нарисовала Лиза?       — Это головоломка, — уточнила Лиза, тыкнув пальцем в свой рисунок.       — Можешь её решить или она слишком сложная для тебя и ты не можешь в ней разобраться?       — Возможно, если долго разбираться, в конце концов к чему-нибудь придешь, но… я, если честно, не очень люблю головоломки.       — Этот рисунок — то, как вы видите себя. Кристина, ты видишь себя, как нечто, построенное большими, недюжинными, я бы сказала, усилиями, хочешь разобраться, изучить как можно больше, понять, исследовать, как и что произошло в твоей жизни. Лиза же в своей предпочитает не разбираться, потому что для неё восприятие себя слишком сложное, запутанное, непонятное, и ей сложно тратить лишние силы на то, чтобы понять себя. Лиза дорисовала к следующему рисунку лестницу, по которой идет человек. Он идет вверх?       — Да.       — И… ему тяжело подниматься или он легко проскакивает пролет за пролетом?       — Тяжеловато. Дыхание уже сбилось, но он продолжает идти.       — Потому что у него есть какая-то цель?       — Типа того.       — Хорошо, Кристина, а ты… дорисовала машину. Она стоит на месте или куда-то едет?       — Стоит на месте.       — Водитель куда-то вышел из нее или сидит внутри, собираясь куда-то ехать, потому что у него уже есть планы?       — Скорее собирается ехать по делам.       — Хорошо. То, как вы видите этот… зигзаг, так назовем, это то, как вы видите вашу карьеру. У Лизы это подъем, она идет к своей цели несмотря на то, что ей тяжело. У Кристины это пока лишь планы, возможно, в скором осуществимые. Что насчет креста? Почему Лиза дорисовала кладбище? С чем она его ассоциирует?       — Ну, там просто тихо, спокойно. Никто не мешает.       — А воздушный змей для тебя, Кристина?       — Свобода, наверное, отсутствие каких-то обязательств, просто… он летит в своем направлении, никто его не держит.       — Это то, что вам нужно, чтобы восстановить силы и найти баланс. Для Лизы это тишина, спокойствие, отсутствие, возможно, каких-либо раздражителей. Для Кристины — время, когда можно переложить на кого-то ответственность и просто заняться тем, к чему лежит душа. Уделить время себе, почувствовать себя не обремененной, свободной. Последнее — это птицы у Лизы, да?       — Да, — отозвалась Лиза тускло.       — И… Они куда-то летят?       — На юг улетают.       — Целой стаей?       — Ну да.       — А у тебя, Кристин? Цветок?       — Да, он… яркий и большой, — нетерпеливо закидывает она ногу на ногу.       — Большой, потому что он увеличенный, как будто на него смотрят через микроскоп, или сам по себе такой, как будто неестественных размеров?       — Скорее первое.       — Хорошо… А у Лизы птицы улетают, потому что?       — Становится холодно, — с раздражением отзывается она.       — Ладно. В целом, это то, как вы видите любовь. У тебя, Кристин, это чувство словно гиперболизированно. Оно яркое, наполненное какими-то наверняка новыми эмоциями, что-то, что хочется сорвать, забрать себе. Для Лизы это скорее попытка бегства при первом же проявлении холода. Она словно ждет тепла, чтобы снова наполниться любовью. Возможно, жаждет проявления заботы.       Посмотрев на часы, Розенберг собрала оба листа, протянув девочкам.       — Можете оставить себе, — сказала она. — Время уже… заканчивается, поэтому надеюсь увидеть… вас на следующей неделе.       — Иди, — попросила Лиза, вручив Кристине оба листка, Кристина взглянула на неё с подозрением, прижав их к груди и коснувшись дверной ручки. Лиза же подошла ближе к столу Розенберг.       Не услышав даже начало их разговора, Кристина вышла за дверь, поглядывая на минутные стрелки и на секретаршу, разговаривающую с кем-то по телефону. Она накручивала провод на палец, записывая что-то себе в блокнот, когда, заметив взгляд Кристины, подняла голову, одарив её теплой улыбкой.       Кристина улыбнулась в ответ.       Дверь наконец отворилась, Лиза вышла со скромной улыбкой, сказав оставшейся за дверью Розенберг «до свидания». Руки её слегка подрагивали, когда она переплела их пальцы, улыбнувшись уже Кристине. Ярко, солнечно, словно позволяя согреться под лучами этого солнца.       — Идем? — спросила она.       — О чем вы говорили? — поинтересовалась Кристина.       — А тебе всё скажи, — прищурилась Лиза хитро.       На диванчике около кабинета уже сидел следующий клиент. Перебирая документы в своей сумке, женщина то и дело поглядывала на часы, поджимая губы и нервно их облизывая.       Все в этом мире наполовину состояли из проблем.       Они с Лизой не исключение.

***

      У Розенберг был свободный час, поэтому без зазрения совести она налила себе кипяток в чашку, заварив чай и поставив чашку на стол. Сейчас ей предстояло решить, что делать с одной из своих клиенток. Случай был сложный, но, каждый раз откладывая, она позволяла себе затянуть с передачей дела.       В дверь постучали, и Розенберг, едва не поперхнувшись чаем, выкрикнула удивленное «входите».       — Кристина? — завидев макушку, подумала она.       Но на диван перед ней уселась Лиза, сложив руки на колени и проехавшись по ним пару раз, прежде чем облизать губы и начать говорить.       — Мне кажется, я готова поделиться с вами, — сказала она.