Под одной крышей

***

      Тьма. Обволакивающая и пахнущая железом Тьма.       Дио ничего не видел вокруг себя, но все же его не покидало ощущение, что все, что бы то ни было, залито кровью. Чьей? Дио уже не мог разобрать. Он давно перестал считать хлеба.       Голова гудела, словно её располовинило. Но тело все же принадлежало ему. Теперь принадлежало. Всегда было приятно владеть чем-то, но сейчас он изнывает от мук физической боли.       В нос вдарил фантомный запах поглощенной недавно крови Джозефа Джостара, его потной футболки, пыльного Каира и резкого мужского одеколона, которым пользуются японские подростки.       Странно, ведь при жизни Дио учуял лишь запах предназначенной ему победы.       Вампир вспоминает: Джотаро оказался позади.       Джотаро оказался хитрее.       Или все же судьба? Зачем он сражался, если все заранее было зря?       Судьба всегда сильнее.       Тьма.       Погружение в теплую жидкость с головой. Дио давно забыл каково это: чувствовать температуру.

***

      Тьма. Отнюдь НЕ космическая Тьма. Ни звёзд, ни солнца, ни планет, ни спутников, ни мусора, ни Земли ни чего-либо другого, что могло бы оказаться в космосе. Ничего не было перед багровыми глазами Карса.       Совершенный, совершенно самодостаточный, Карс погружен во что-то теплое и мягкое.       Задыхаясь в этом тепле, как в душной комнате, Карс осознал, что его разум прояснился. Он мыслит. Он видит. К нему возвращаются чувства.       Запах, заполнявший пространство, напоминал машинное масло. Карс поморщился бы, если мышцы его лица не были бы настолько расслаблены.       Волосы щекотали лоб, плечи, спину.       Хочется смахнуть, но Карса сморило, словно жарой.

***

      Кира не чувствовал опоры. Парил в жидкой невесомости, по консистенции похожей на крем для рук, и не понимал где верх, где низ. Его не покидало предчувствие, что он вот-вот упадёт, как во сне.       Но он был почему-то уверен, что бесчувственное тело все еще лежит на дороге. Что дома его все еще ожидают нестираные носки в корзине для белья (Кира щепетилен в вопросах продолжительности пребывания грязной одежды в корзине для белья, спокойной жизни и подбора женских рук по тонким пальчикам и степени ухоженности ногтей). Разве стабильность – это не хорошо? Когда ты можешь сказать "все по-прежнему".       А вот в "доме", вопросом носков занималась Шинобу. Потому ему её руки и не нравились. Затертые, с жёсткими подушечками пальчики. Они пахнут моющим средством, и Йошикаге-Косаку даже подумывал подарить ей хорошее увлажняющее мыло и крем для рук. Но быстро передумал: а вдруг ему понравятся ее увлажненные пальчики?       Голова почти лопнула от напряжения.       Вестибулярный аппарат, очевидно, посылает ему лёгкое дуновение рвоты.

***

      Дьяволо был один. Теперь тело принадлежало только ему. Доппио, – ребёнок, живший бок-о-бок с ним всю его жизнь, – исчез так же внезапно, как появилась Тьма.       Которая по счету смерть? Дьяволо выжидает. Чувствует вокруг себя что-то угрожающе жидкое, – что-то, в чем можно захлебнуться. Запросто.       Дьяволо хотел усмехнуться, но он так устал. Устал чувствовать предвкушение смерти, боль от смерти, саму смерть и очередное воскрешение. Казалось бы, вот сейчас.       Вот, вода уже крадется к носу и рту.       Вот, она уже заполнила лёгкие, голову, желудок. Вот, она уже внутри него вся!       А Дьяволо жив. И не чувствует боли. От нечеловеческой усталости ли?       Нет, просто физически, по непонятной причине, он не нуждается в дыхании.       Впервые, Дьяволо ощутил себя по-настоящему мёртвым.

***

      Опустилась завеса лжи. Слово исчезло. Вокруг была сплошная тишина.       Энрико Пуччи не слышал ни своих мыслей, ни отзвука голосов грешников в своей голове.       Запах дождя. Духота как в знойный июль в преддверии сильного дождя. Энрико хотел было снять с себя рясу, но руки бесчувственно свисали вдоль его тела. Плотно сжатые долгое время веки – очевидная причина болей в голове. Но он не может прекратить.       Он начинает взывать к Богу, но безуспешно. Слова путаются, ведь мысли не слышно. Внутренний голос покинул Энрико. Но неозвученная вина все же присутствовала. Так и звучит Голос Бога. И Он обвинял его в предательстве.

***

      Кира открыл глаза.       Потолок. Родной потолок. Потолок его комнаты. Потолок его комнаты в его доме. Потолок его комнаты в его доме в Морио.       Он приподнялся на локтях и шумно вздохнул. Повернул голову. Родная причёска, родные крашеные в блонд волосы. Родное лицо...       – Что? Почему здесь?!       Кира припал к зеркалу, разглядывая "старое" лицо, на месте которого должно было быть лицо Косаку Каваджири.       – Я – снова я. Кира ... – Йошикаге запнулся, вспомнив свою смерть, наступившую лишь оттого, что он сам проговорился. Он продолжил молчать.       В комнате ничего не изменилось. Казалось, он и не исчезал вовсе. Кровать идеально застелена, как в последнее утро. Однако нутро кричало, что изменения уже наступили.       Он выбрался в коридор.       Это совершенно точно не его дом.       Из соседней комнаты, – весьма просторной судя по тому, что Йошикаге успел увидеть в проёме захлопнувшейся двери, – вышел мужчина. Если бы он не был афроамериканцем, Кира сказал бы по его выражению лица, что он какой-то бледный.       Энрико молча взглянул на вытаращившего на него глаза азиата, очевидно пытавшегося скрыть смятение и тревогу, и оттого стоявшего столбом в неестественной позе, – как солдат по стойке "смирно".       – Должно быть, аопрос покажется вам странным. Но судя по вашему лицу – вы в замешательстве, как и я, – Энрико был спокоен, хотя внутри все бушевало, злилось, негодовало. Все же, верным решением будет подружиться (или, хотя бы, сделать вид) с тем, кто с тобой в одной лодке. Так он решил.       – Да, – отрезал Йошикаге, слегка успокоившись. "Слегка" лишь потому, что надеялся оказаться в этой ситуации один. Ну, без никого вообще. А лучше, конечно, вообще в такой ситуации не оказываться.       Но когда ты умер, и, самое главное, осознаешь, что ты умер, и попадаешь в загадочное место, не напоминающее ни Рай, ни Ад – лучшим из вариантов становится именно "оказаться в этой ситуации". Так что Кира был даже слегка рад.       – Я рад, что не один здесь, – соврал Кира.       Энрико понял, но виду не подал, хоть и таращился на него весьма подозрительно.       – Так, может, осмотрим эти... хоромы? – предложил, наконец, Энрико, оглядев широкий, длинный, пустой коридор.       – Да в этих "хоромах" только хоронить! – раздался голос одной назойливой задницы, как сказал бы Джотаро, если бы подсчитал сколько лет Джостары сталкиваются с последствиями бурной деятельности вампиреныша.       Кира поморщился с несостоятельности каламбура и повернулся к "источнику тупости". (Кира случайно дал ему прозвище, но озвучивать не стал). Ох уж этот английский юмор, понятный только им самим.       Однако Энрико молниеносно направился к нему.       – Дио! Я не верю, что вижу тебя снова! – самозабвенно произнёс священник. Он приподнял руки так, будто хотел протянуть их для объятий, но одернул себя. В ту же секунду его сияющее лицо помрачнело, погрустнело. Он вспомнил как умер. Вспомнил момент своей смерти. Ему стало жутко стыдно, что его убил малолетний засранец, и тем самым помешал великим планам Дио и Энрико.       Дио же, казалось, проснулся давно и все осмотрел. Выглядел он чертовски самоуверенно и до того мерзко стало Кире, что он уже подумывал воспользоваться Killer Queen и стереть эту улыбку с лица Земли.       – Энрико, друг мой, я рад снова видеть тебя. Буду ещё больше рад, если похвастаешься своими успехами в наших с тобой Планах, – Дио говорил уверенно, торжественно, словно знал, что за ним наблюдают и потому решил выглядеть внушительно; он думал, что все еще впереди, Пуччи готовится к свершению и все вот-вот случится, ведь он, сам Дио, воскрес. Не понял как, правда, однако успел ошибочно решить, что судьба снова на его стороне.       – Меня убили у самого финиша, – прямолинейно начал Энрико, не утаивая горькой правды, которая терзала его не меньше тех грехов, что он возложил на свою душу во имя цели, которой не достиг, – Всё провалилось, Дио! Я, презренный грешник, оказался недостоин свершения Божьей воли своими руками, и был побеждён, – причитал священник, глядя Дио прямо в глаза. – Я предал тебя... Предал Бога. Я совершенно никчёмен, Дио... Дио больше не улыбался. Он был зол. Зол на Энрико, на Джостаров, на судьбу. Но рядом был лишь один Энрико, а потому достанется именно ему.       – Да как ты... – Дио никогда не сбивался, но воспоминания об их странной "дружбе" случайно возникли в памяти. Они перекрылись внутренней злобой Дио, и даже обидой, – ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ!?       Ведь это так обидно, наверное, когда ни одна из поставленных тобою целей за 100 лет не была достигнута. Дио хотел забить Энрико до смерти, ведь этот святоша хоть и звался "другом", но оказался не полезнее морковки в супе.       На крик устало вышел мужчина с красными глазами. Нет, глаза так-то у него были зелёные, просто на фоне выступивших капилляров зелёный казался блеклым и незаметным.       Дьяволо думал, что идёт на очередную казнь. В какой-то момент он начал сходить с ума и со словами "Ну, ладно, давай уже свою смерть" добровольно шёл и под ножи, и под выстрелы, и в тюремную баню с мужиками (даже добровольно уронил мыло, лишь бы поскорее сдохнуть), пока не устал от того, что длиться это мероприятие будет бесконечно, и он сам будет бесконечно принимать добровольную смерть. Но, пока было тихо, он наслаждался тем, что его никто не трогает.       – Что за шум?       Йошикаге уже не смотрел в сторону разъяренного блондина, держащего священника за шиворот и невнятно что-то орущего. После слова "рай" и фразы "Не сдалась мне твоя Божья воля!" Кира перестал слушать. Он всю жизнь был отъявленным атеистом, а прямо сейчас ещё более, чем раньше, ибо верить в то, что он попал в Ад за грехи, ему не хотелось.       – Насколько я понял, эти двое лежа в кровати обдумывали планы на дальнейшую жизнь, а потом этих двоих убили.       – Грустно, – сказал Дьяволо с видом, будто ему совсем не грустно.       Йошикаге снова стало тревожно. Во взгляде прочиталось осознание.       – Я прислушался и понял, что ты говоришь на другом языке... Эти двое говорят на английском, хотя понимаю я их без проблем, то есть не перевожу с английского на японский в голове, как и тебя, хотя не успел ещё понять по звучанию на каком ты говоришь...       – На итальянском.       Дьяволо, казалось, сразу это понял, просто не подавал виду (потому что устал подавать вид, что все понимает).       – И тебе это не кажется странным?       Дьяволо посмотрел на Киру так, словно тот не понимает очевидного, а именно:       – Мне ничего не кажется странным. Разве что только то, что я ещё не умер. Где там моя смерть? А?       "Сумасшедший", – подумалось Кире. Ему стало не по себе, ведь ощущение, будто ты один ничего не понимаешь, а все остальные знают больше тебя, – не может быть приятным. Желание поубивать всех росло, но оно сопровождалось ещё и страхом: "А вдруг у остальных тоже есть стенды?".       Кира решил понаблюдать со стороны. Вступать в дискуссию ему не хотелось, да и не привык он долгие беседы вести (за редкими исключениями, разумеется).       Скрывать свою личность нет смысла, когда ты мёртв и все в городе, скорее всего, уже и так знают твоё имя. Да и когда ты мертв, у тебя предостаточно времени для всего. А потому он и решил подождать, когда мужчина с самым аристократическим британским акцентом (хотя местами срывался на кокни), какой Кира когда-либо слышал в жизни, отчитывает негра-священника, терпеливо принимающего все обвинения. Хотя сжатые черные кулаки с белыми ладошками говорят сами за себя. Кира поймал себя на том, что разглядывает руки Энрико с интересом (разумеется, любительским, а не романтическим, ведь в маленьком японском городке редко встретишь темнокожего, да еще и при условии, что ты не заинтересован их встречать).       И все же, в конце коридора расположена ещё одна дверь. Массивная, каменная дверь. В домах таких не бывает. В человеческих уж точно.       А за окном стояла непроглядная беззвездная ночь.