Под одной крышей

      Кира тщательно промыл руки под краном, уделяя особенное внимание коже меж тонких длинных пальчиков с ухоженными ноготками, с подрезанной кутикулой, с аккуратно приданной миниатюрными кусачками идеальной квадратной формой и почти стершимся укрепляющим прозрачным лаком.       Несколько часов без крема для бархатных ручек привели его ладони в состояние совсем не бархатное, а совсем наоборот. Кира бы сравнил свою теперешнюю кожу на руках с кожей на пяточках, за которой он не особо ухаживал. Всего лишь натирал пемзой и мазал самым хреновым густым кремчиком, по идее предназначенном для рук, но по качеству и цене подходящем для пяток.       – Это хорошо, что у нас есть Карс. Иначе я бы уже вас сожрал, господа, – закончив трапезу, пошутил (или нет?) Кира. В любом случае, все приняли его слова за шутку.       – У нас хватает тех, кто потенциально может нас сожрать... Если подумать, на сытый желудок и, получается, более здравую голову, в поступке Карса есть логика. Возможно, мы в его глазах свиньи – и он таким образом нас для себя откармливает. Зачем ему человек в голодном обмороке? – вставил поледеневший Дьяволо. Он только успокаивался после галлюцинаций, но все же ухватился за возможность отвлечься от мыслей о них – размышления о возможности быть съеденным.       – То есть, сытый человек повкусней будет, – сформулировал мысль Кира.       Энрико предпочёл слушать молча. А с другой стороны, что он мог сказать? Да, это очевидно, Карс рассматривает всех в доме как еду, не больше. Да и знамение в комнате не давало ему покоя. Бог или Дьявол – кто адресант посланий для падшего священника?       Энрико встал со стола, поблагодарил Киру за старания в приготовлении курицы, Дьяволо за то, что скрутил несчастной шею. Те же, из зародившегося чувства сплоченности и подобия уважения друг к другу, поблагодарили Пуччи за молитву перед едой. Но священник не молился. Кира и Дьяволо предположили, что он прочёл ее про себя, дабы не затрагивать атеистические убеждения остальных и остаться наедине со своей верой...       И не то, чтобы Энрико позабыл. Он не мог забыть то, что делал почти всю жизнь перед приёмом пищи. Он даже начал, но споткнулся на первом же слове, и впервые не продолжил. Энрико и сам не понимал, какую веру он потихоньку теряет: в свое Спасение... Прощение? Или все же в Бога? Вернее, в справедливость Его милости? Энрико размышлял: он же всю жизнь был священником, придерживался строго-настрого всех аскетичных правил. Он был знаком со многими священниками разных направлений христианства, с духовными наставниками других религий, – и наблюдал абсолютную бездуховность. Как они оправдывали плохие деяния религией. Сколько католических священников нарушали целибат? Энрико видел много таких личностей, – и, самое главное, видел как у них в жизни все более чем замечательно.       К такому исходу Энрико привел фанатизм, и, что самое страшное, бог был ложным*¹.       Энрико коротко кивнул им, и вышел из кухни погруженный в размышления настолько, что почувствовал вес своего черепа. Пустой коридор заполнял невидимый шлейф приторно-сладкого запаха переходящего в ощутимый на языке кислый, как забродившие ягоды. Энрико прошёл к выходной двери и заметил старую кепку, бесхозно валяющуюся на полу.       Подозрительно. Раньше тут точно ничего не было. Ни во время осмотра, ни в какое другое "раньше" никаких открытых шкафов, топоров в углу и бесхозных кепок с прочими предметами не было.       Энрико залез в шкаф, ощупал исцарапанную древесину и, не определив каким образом эта древесина была исцарапана, облокотился о стену. На полу валялись стальные половинки от шаров и резиновые разрезанные мячи.       "Карс или Дио, оба не участвовали в трапезе. Карс отлучился, Дио не было с самого начала..."       Энрико обошёл все комнаты на первом этаже. Где-то в туалете одиноко лежал коврик с цветочками, скрученный в рулон, по всей видимости, Карс уже планировал забрать его к себе в комнату и расстелить на полу у каменной кровати.       И вот: второй этаж.       – Четыре комнаты?! – Энрико мало-мальски удивился. Четыре комнаты. Исчезнувшая каменная плита. Но! отпечаток на полу, там, где должна была быть комната Карса. В самом конце коридора.       Энрико постучал по стенам, выискивая полость комнаты, но ничего не обнаружил. От существования комнаты осталась только вмятина от каменной плиты.       Возможно, это и странно со стороны: заинтересованность Энрико в поисках Карса. На самом деле, он думал о том, что Карс нашёл способ выйти из дома, но в силу своей элитарности решил не снисходить до жалких людишек. Ничего, Энрико сможет показать ему силу "людишки", так думал сам священник.       По возвращении на первый этаж (к себе – он пока не готов) Пуччи прошел мимо комнаты Дио, чуть не постучавшись. И не пришлось. Вампир, почуяв человеческое тепло за дверью, вышел сам.       Он был одет в свой привычный наряд: золотистый костюм с зелёными оборками. Золотые волосы зачесаны назад, что придавало Дио посвежевший солидный вид, а на лице играла ухмылка. Энрико сразу понял, куда подевался Карс.       – Ты прибил его*²? – Энрико оставался спокойным и рассудительным. Прибил, да, ну и что тут поделаешь, если уже прибил?       Дио снисходительно поглядывал на священника, не демонстрируя на лице ничего, кроме наслаждения обстоятельствами.       – И как? – не столько докапывался, сколько допытывался Энрико.       – Наивно с твоей стороны думать, что я поделюсь настолько ценной информацией.       – А как же твои "райские" планы? Или это уже не ценная информация?       – Тогда в этом был смысл, ведь я планировал тобой воспользоваться. Хотя буду честен, ведь я действительно видел в тебе подобие друга.       – Благодарю за честность, и "спасибо" за "подобие" друга.       – Не стоит благодарности, – уловив ироничную интонацию Энрико, продолжает Дио. – Но ты все же выше, чем слуга. Несмотря на твою бедную чернокожую историю, да и твою веру впридачу, – в тебе не было и капли того рабского мышления, присущего многим рядом со мной.       Струна внутри Энрико была задета уже давно. Сейчас Дио нещадно продолжает её рвать на куски. Что-то Энрико еще мог спустить, но только не тот факт, что его, хоть и косвенно, назвали "рабом". Не в контексте "Божьего раба", а именно рабом, принадлежащим вампиру.       Но факт ослепленности идеями Дио, положившими путь грехопадения, не позволил Энрико возразить. Действительно, Пуччи вёл себя как раб. Позволил Дио таковым его считать, пока священник искренне любил его, как Бога.       Зерна гнева прорастут. Особенно когда сердце освободилось от веры в Спасенье.       Энрико был чрезвычайно зол. Казалось, злость заполняет каждый миллиметр его тела, как обжигающее вино. Энрико легко забыл о Карсе, о поисках способов выбраться наружу и тем самым спасти себя хотя бы от голодной смерти и прочих непредвиденных, но совершенно естественных обстоятельств.       Он отправился в свою комнату снова. Прежде, чем дернуть ручку двери, он резко остановился. И, помотав головой, как бы сбрасывая наваждение, он все же ринулся внутрь. Его ослепил дневной свет, яркий как никогда раньше.       Окна были распахнуты, но картина за окном – все же всего лишь картина.       Оперевшись о неё ладонями, Энрико толкнул картину, – не поддаётся. Дешёвый номер. Все в этом доме – сплошная иллюзия. Энрико усмехнулся, ведь он так быстро забывает об этом, стоит лучу надежды промелькнула перед глазами.       Все же лучи фальшивого солнца вели в определённом направлении: к кровати.       Священник сел на нагретую поверхность, и, заведя ногу слегка под кровать, наткнулся на нечто неизвестное. Энрико изредка прятал книги под кроватью. Запрещённые же книги зашивались в матрас. Но нечто под кроватью было больших размеров, не имело форму книги, да и на ощупь слишком мягкое.       Энрико вздохнул. Очередной подарок от дома. Что на этот раз? Труп Перлы?       И он оказался совершенно прав.       Мокрый труп Перлы, – прямиком из реки, в которую она бросилась.       Сестра была как настоящая. Прикасаться к ней Энрико не хотелось.       То, что он иронически (только!) предполагал, оказалось правдиво и лежало прямо перед ним. Больно её видеть. Больно вспоминать тот день. Больно, что он просто не решил все словами. Больно, что он сам во всем виноват.       Он молча плакал. Он устал чувствовать это. И просто чувствовать. Казалось бы, только что он ужасно злился на всех и себя, а увидев иллюзорный труп сестры в очередной раз заплакал.       Бог беспощадно испытывал его. Бил по самому больному, единственному чувствительному месту.       Трупный запах вперемешку с ее сладкими духами, любимыми девочками её возраста в то время. Энрико вспоминал, как они вместе могли гулять по торговому центру, как сестра стеснялась подойти к продавцу и нежно просила об этом брата, а он, как бы делая одолжение, указывал на нужный флакон, оплачивал со своих карманных денег, зная, что все свои деньги Перла уже потратила на прогулке с подружками, но она ни за что не попросит брата сама, – да и не нужно...       Гнев на себя, что не смог контролировать все обстоятельства, из-за чего они обернулись против его сестры, сменился добротной печалью. Такая печаль всегда сопровождается густыми слезами, и небо в прозрачной пелене становится насыщенно голубым, и будто бы рыхлым. Даже если оно иллюзорное.       И эта иллюзорность тошнотворна. Искуственность мира вокруг сводила с ума.       Энрико тяжелее всех претерпевал наказание дома. Кире и Дьяволо было будто бы все равно. Но священник не осознавал, что их основная цель – жить ради своих собственных жизней, и она перешла в эту нереальность вместе с ними, и так будет и дальше, – пока Энрико жил ради сомнительной идеи, которая осталась в том мире, оставив только след воспоминаний в этом.       Слез больше не оставалось.       Он снял рясу, остался в своих излюбленных брюках за восемьсот долларов. Из шкафа он достал чёрную нестираную облегающую водолазку, вонявшую дорогим мужским одеколоном, и серебристый широкий женский пояс.       Снял золотой крест и поцеловал его в последний раз. И, закутав его в рясу, Энрико активировал Made in Heaven.       Энрико знал точно, что ускорил время, хоть и проверить никак не мог. Небо за окном было ненастоящим. И правильно ли время на часах? А вдруг та же иллюзия? Нет. Способность стенда – единственная истина. Единственная карманная реальность, оставшаяся с ним.       Одно было точно, стрелка двигается на бешеной скорости, стаканчик падает, не успевает Дьяволо уронить его, остатки курицы, оставленные на неопределённый срок, стали жертвой нещадной столетней заморозки в холодильнике, который вскоре и вовсе перестал работать, т.к срок годности истек так быстро. А что, надо было советский покупать. Благо, Кира положил туда курицу еще до начала конца. Единственное, что вызвало ещё больший всплеск недоумений – ухудшившееся качество одежды, обуви, да и всего вокруг, что очевидно портилось, старело.       Кира и Дьяволо встревожились не на шутку. Деятельно, хотелось бы верить, что это очередная домашняя шутка. Даже если и так, оба они уже решили активнее шевелить мозгами, чтобы поскорее выбраться отсюда, хоть это и разнилось с их первоначальными планами.       Но стоило им об этом подумать, как перед ними показался Дио. Довольная ухмылка не сходила с его лица, пока одежда незаметно портилась прямо на нем.       Дио почувствовал ускорение, и подозревал – кто за этим стоит. Он не понимал, к чему оно приведёт, но знал точно, что Энрико не убьёт его.       Не то, чтобы он придавал значение словам, обещаниям. Он не раз предавался и предавал сам, чтобы подобному верить, но он уж точно не мог и подумать, чтобы Энрико всерьёз был настолько обижен.       В памяти Дио – Энрико был добрым мальчиком-подростком, готовящимся стать священником. Дио еще тогда заметил в нем крупицу зарождающегося зла, однако он и не представлял как широко она разрослась. Как широко она могла вообще разростись.       Дио развернулся, дабы направиться в комнату к священнику, но стоило ему это сделать, как его голова взорвалась.