Сперва пиздюки

Ушиб болел зверски. Гриша хорошо помнил, как в ярости развернулся, чтобы вломить обидчику, но, развернувшись, остановился в ступоре: его схватили за руки, умоляюще застонав. — Простите, пожалуйста, я совсем не умею кататься на велосипеде! Это, блин, точно. Пацан зажмурился, ожидая удара, но ладоней от гришиных рук не убрал, и Гриша с удивлением заметил, что странное ощущение тепла от влажных, вспотевших пальцев было скорее приятным, чем раздражающим, но он всё равно огрызнулся: — Ты совсем слепой?! От него пахло облепихой и мятой, и светлые волосы искрились в лучах июльского солнца. Странная причёска горшочком, веснушки на щеках и носу. Красивое лицо, как у девчонки. Гриша неровно вздохнул, время замерло у него на губах. Он что-то хотел сказать, но вместо этого выжидательно смотрел, хмурился, про руку совсем забыл и что друзья на них пялятся — тоже. Наверное, ждут, когда он двинет этому хлюпику. — Мне правда жаль, честно! — Проваливай. Пацан кивнул, неловко поднял велик и покатил его в противоположную сторону. Гриша зачарованно смотрел ему в след и что-то чувствовал. Должно быть, перегрелся на солнце, и краем уха услышал: — А кто это? Хотел бы он знать. Потом они часто виделись во дворе, и Гриша всё про него выяснил: и то, что они с семьёй совсем недавно сюда переехали, и то, что у этого хлюпика была старшая сестра — чудесная, между прочим, — и даже имя его тайком выведал. Зачем? Непонятно. Сам себя понять не мог, но когда видел, как чёрный велик рассекает их двор, так волновался, что думал, будто это от ярости и неприязни, и подбивал пацанов что-нибудь крикнуть ему в след гадкое и неприятное, хотя от природы Гриша не был ни злобным, ни гадким. А имя у хлюпика было простое — Саша. Саша в полосатой футболке и светлых коротких шортах летом, Саша в красивой льняной рубашке и тёмно-синих брюках в начале осени, нервно улыбавшийся перед доской: — Знакомьтесь, это Саша Виноградов, перевёлся к нам из Москвы. Расскажи о себе ребятам? Саша набрал в лёгкие воздуха, и хотя Гриша ожидал, что голос у него дрогнет, новичок держался бодро, а девчонки слушали его, как завороженные. И Гриша, к своему удивлению, тоже. — Мне 13 лет, я люблю лето, животных, рисовать акварелью и кататься на велосипеде! Мы раньше жили в Подмосковье, но два месяца назад перебрались сюда, и я ещё не успел завести друзей, так что буду рад новым знакомствам. «Будет рад новым знакомствам», — шёпотом передразнил Гриша. Ненависть к этому москвичу была почти осязаемой. Она плавно струилась каракулями в неряшливо открытой тетради, клокотала в горле, пока он едва слышно смеялся, когда новенький случайно споткнулся о чей-то портфель. «Хоть бы упал». Не упал — так грациозно оправился, ну что за уникум, и откуда он только взялся? — А это не тот придурок, который на тебя наехал? — Тот. — Можем ему того… устроить. «Можем». Гриша предвкушал, как будет задирать его на физре, и на первом уроке выложился так, как никогда не пытался — с чего бы? Подозрительное желание произвести впечатление можно было спутать с желанием самоутвердиться, и Гриша решил думать так: раз он самый клёвый и круче всех играет в футбол, то новенький стопудово должен об этом узнать. Пусть видит, какие у Гриши крепкие икры, и пусть, блин, этот хлюпик запомнит, кто тут главный! А вообще всё было зря. Саша даже не смотрел в его сторону. Наверное, сторонился — ещё бы, столько раз выслушивать всякую ересь, когда он сам по себе катался на велосипеде и никого не трогал. «Эй, лох», «лошара на Стелсе!», «иди отсюда, а то получишь по репке!» и самое тупое — «крути педали, пока не дали!». Гриша очень старался, из кожи вон лез, но кому это было интересно? Александр Виноградов прямиком из Подмосковья перебрался в любимчики всех девчонок в параллели. Купался, улыбчивый, во внимании и смущённо отвечал на расспросы. — Ой, Саш, а какая у вас там погода? — А ты в самой Москве был? —… вот клёво, а покажи фотки? — Добавишь мою страничку в друзья? Пацаны ощутимо напряглись, потому что девочки потеряли голову — ну правда, новенький выглядел как тот счастливый немчонок с упаковки дорогого шоколада: красивым, аккуратным, дружелюбным, даже волосок к волоску. — Грихан, ты же с ним в одном дворе живёшь, вломи ему, блин!!! А как? «Мямличный» — Гриша его так назвал, — был как девчонка, так что рука не подымется. И ещё Гриша немного побаивался разборок с родителями, как это было в прошлом году после его драки с Толиком Томилиным — батя Толика тогда пообещал ему уши пообрывать, а батя Гриши дома сказал, что срать он хотел на всяких там Толиков. Дурацкая драка была, лучше бы она не начиналась. Умудрённый опытом, Гриша ответил, задрав голову: — Не, пацаны, здесь не сила нужна, а хитрость. Знаете, что надо сделать, чтобы от этого Мямличного даже девчонки шарахались? — Как от говна? — Именно. Гриша обвёл всех взглядом, но никто не знал, так что он удовлетворительно усмехнулся — ну конечно, он опять самый умный, идейный и сообразительный. Пацаны его очень уважали за это, даже слушались. — Надо его обсирать ежедневно, каждый день смеяться над ним. Вот увидите, потом ни одна девчонка не захочет с ним общаться. Пацаны переглянулись и осклабились, натянув улыбки до ушей. — Блин, Грихан, ну ты и мозг, конечно! Гриша тоже купался в лучах обожания, в груди лопалось от гордости — и в кого он такой умный вышел? Точно не в батю. В ту ночь, Гриша хорошо это запомнил, у него впервые случилась поллюция, а снилось ему, как Саша Виноградов катался с ним на велике и, прижимаясь сзади к спине, доверчиво что-то шептал, а ещё улыбался так солнечно, как не было ни единого дня в Гришиной жизни.