Сперва пиздюки

— Ёмаё, ну и позер, — Славка, хотя и редко был честным, в этот раз сказал правду, потому что в таких нарядах ещё никто не ходил. Никто, кроме Мямличного. У Гриши даже челюсть отвисла от удивления. — Виноградов совсем ёбнулся? Это что за лосины? Это даже не лосины, а велосипедки или чёрная краска на ногах — в них ягодицы так выделялись, как будто ничего другого в мире не существовало. Хуже всего было, когда Саша повернулся передом — Гриша чуть в обморок не упал и сквозь смущение, — с чего бы ему взяться?, — услышал, как девочки запищали и засмеялись. Покраснели, наверное. Поверх велосипедок, не доходя до бедра, Саша натянул такую белую футболку, что глаза резало, как от снега зимой, а ниже футболки такое было! Там член был, и его заметили! Вообще-то Мямличного ничего не смущало, и в волейбол он играл превосходно, и если бы физрук не поставил его в основной состав, легко проигнорировав бойкот гришиной банды, они бы вдули оркам из 4-й гимназии. А так вышли в полуфинал. Но день ещё запомнился не поэтому. С пацанами после матча разошлись рано, потому что Гриша намеренно задержался — была у него привычка идти сзади Мямличного и всё время держать его в поле зрения. Хорошо, что жили в одном дворе, хотя бы не подозрительно. В этот раз также получилось, Гриша шёл и смотрел, как вдруг поперёк поля, прямо на Виноградова, пронеслась девчонка из «Б» класса. Окликнула «Саша, постой!», Мямличный остановился. Гриша притормозил, в недоумении уставившись на неё. Катя была очень некрасивой девчонкой: они с пацанами между собой называли её Жабкиной за глаза навыкате. Ещё она была странная, коллекционировала кукол и вроде бы мало с кем общалась. Гриша знал, что одноклассницы над ней издевались. Судя по выражению багрового лица, она что-то быстро и сбивчиво тараторила Мямличному, а судя по его морде — тот с удивлением слушал. Чёлка падала ему на лоб, он обычно поправлял её нелепым резким движением головы, типа он звезда, пизда или ещё кто — сейчас тоже так сделал, как будто в клипе, хотя нормальному человеку достаточно убрать волосы руками. А потом началось самое интересное: Мямличный обнял Катю за плечи, а она заревела у него в руках. Гриша чуть из штанов не выпрыгнул: пацаны обхохотались бы, и он тоже, если бы ему было, как нормальному человеку, смешно. А он стоял, растерянный, и совсем не знал, что ему думать, потому что лопаться в груди уже перестало, сейчас только натягивалось, сбивало с толку. Он сравнивал это чувство с тяжестью и злостью и хотел прогнать его из груди, расцарапав рубашку пальцами. Но чувство только росло, кипело в горле, ноги сами несли его вперёд. Никогда он не ходил так быстро. Гриша держался, как мог, но чувство выплеснулось изо рта: — Эй, что за новости. Катюша, что случилось? Самому противно стало. Какая к чёрту Катюша? Катя мгновенно отвернулась, и Саша закрыл её собой, так что Гриша, непричастный к этой тайне, здорово выбесился и стал сочинять чепуху на ходу: — Тебя Мямличный обидел? — Н-нет, всё в порядке, я уже ухожу. И реально ушла, опустив голову, только две тоненькие косички в отчаянии бились на спине. Гриша проводил её грозным взглядом, а потом перевёл глаза на Мямличного — тот стоял в своих модных велосипедках как на подиуме и светился от красоты. Ну что за человек! Про таких говорят, что им даже мешок картошки к лицу. — Ну, что скажешь? — в нетерпении спросил Гриша. Мямличный пожал плечами и развернулся, чтобы тоже уйти. — Ничего. — Вот прям ничего? — Ага, иди давай, как собака, сзади. Гриша остолбенел от такой наглости. — Что, думал, я не замечу, как ты меня после школы пасёшь? — Нам просто по пути, и с темы не перескакивай. Почему Катя расплакалась? — Не твоё дело. И больше Мямличный ничего не сказал. Гриша, сгорая от любопытства, решил действовать по-своему и на следующий день в школе крутился рядом с девчонками, выспрашивал и прислушивался, и длинный язык Полины Семёновой, наконец, положил конец его страданиям. — А ты разве не слышал? Катька вчера призналась Саше Виноградову в любви, она в него с прошлого года ещё влюблена! — Откуда знаешь? Полина снисходительно засмеялась, словно знала ответы на все вопросы мироздания, лицо у неё покраснело от удовольствия. — Она ему на 14 февраля письмо написала, оно из сумки вместе с учебниками вывалилось, когда мы её толкнули. Там столько было про него написано, такой стыд. И ещё фенечку сплела — сине-зелёную такую, Саша её теперь таскает на руке. Гриша пытался вспомнить, видел ли он эту фенечку раньше, а Полина задумалась и как-то обиженно, даже ревностно потом добавила: — Губа у Катьки, конечно, не дура. Сама страшная и лупоглазая, а выбрала вон кого. Ну, он ей не достанется — такие парни уродинам не светят! — А кому светят? Тебе? Или жалеешь, что сама не додумалась фенечку сплести? Гриша заметил, как Полина вспыхнула — снова покраснела, но уже от волнения и гнева. Она рванула локтём Грише в живот и зашипела: — Я ничего такого не имела в виду!!! Правильно про тебя говорят, что ты сволочь последняя! Если он сволочь, то она кто? Полина на него обиделась и пообещала не разговаривать с ним до следующего года, Гриша пожал плечами. Это никакой не секрет, что у Сани Виноградова много поклонниц. В феврале ему прислали столько валентинок, сколько другим не снилось. Среди открыток наверняка и полинина была тоже. Гриша, кстати, получил 3, Славик — 4, Женёк Лобанов вообще ничего не получил. Такая вот она эта жизнь. План с травлей сработал только на половину — на мужскую, получается. Да, такая вот жизнь. Гриша вздохнул и уже знал, что делать. У Саши была своя привычка — на большой перемене заглядывать в библиотеку: наверное, делал вид, что самый умный и читает больше всех. Или просто сидит, как сыч. Или хер его знает, что он там делает. Гриша ради интереса открыл туда дверь. В последний раз он был в библиотеке 2 года назад, когда они с пацанами перетаскивали учебники на весь класс. Он и не замечал, как тут тесно. Несколько парт, стеллажи со старыми, пыльными книгами, и море цветов. Библиотекарь была женой их физрука — привлекательной женщиной в возрасте, хотя сам он был похож на обезьяну, у которой с плешивой головы перхоть опадала на плечи, так что чёрная олимпийка всегда выглядела, словно её солью посыпали. Сейчас библиотекаря не было, зато Саша был, и, когда Гриша перевёл на него взгляд и глаза их встретились, первый заметно разочаровался, а второй из-за этого так рассердился, что готов был опрокинуть ближайший стеллаж ему на голову. Вместо этого Гриша, сохраняя непринуждённый, скучающий вид, прошёлся вглубь зала и сел рядом с Сашей, бегло прочитал заголовок раскрытой на середине книги — «Приключения Шерлока Холмса». О как. Саша не отодвинулся, но напрягся, потому что хорошо усвоил, что от его одноклассников, особенно от гришиной банды, хорошего можно не ждать. — Просвещаешься? Гриша ненавидел, когда он задавал эти глупые вопросы, но рядом с Виноградовым он неизменно тупел, превращался в остолопа с нелепыми замечаниями. Только открывал рот — и глупости, словно мухи, вылетали оттуда. Саша часто не отвечал и в этот раз не стал себе изменять: он так и сидел, подперев подбородок тонкой бледной рукой — и даже не смотрел в гришину сторону. А на руке свободно болталась аккуратная фенечка приятного сине-зелёного цвета. Прямо сплетена из любви, нежности и наивных грёз. — Конечно, девчонкам нравятся умные парни. Тогда они и валентинки станут дарить, и письма любовные писать, и в руки сами будут бросаться… — Если не собираешься читать, выйди отсюда. Ты мне мешаешь. Гриша всего на секунду замешкался, а затем подорвался и толкнул Сашу, навис над ним, опираясь на парту. Лица их встретились в таком тесном пространстве, что передавали друг другу тепло, и ненависть, и что-то другое — незнакомое, но почти осязаемое нервными окончаниями. Губы Саши разомкнулись, чтобы что-то сказать, но Гриша предупредительно заткнул ему рот ладонью, он был в такой ярости, что за себя уже не ручался. — Ты испытываешь моё терпение, ещё слово, и пожалеешь. Саша накрыл его ладонь своей кистью, медленно разомкнул пальцы. Глаза у него были бешеные. — Не пожалею. И размахнулся со всей силы. Гриша потерял равновесие от удара в лицо и грохнулся со стула. Челюсть прострелило, он исподлобья посмотрел на Виноградова — сама концентрация обиды и агрессии, — и стремительно бросился на него. Конечно, у Гриши было преимущество: он крупнее, увереннее и уже имел опыт в драках. Но Саша не дрейфил. По опыту Гриша знал, что жертвы инстинктивно закрывают лицо руками, но руки у Виноградова боролись, метались в воздухе и по чужому телу, оставляя хаотичные, слабые удары. Жертвой он не был, он защищался на равных: — Приходишь, сука, и портишь всё, как Советский Союз! Они перекатились по полу и несколько раз обменялись ударами, задели цветок в напольном горшке. Гриша кое-как схватил руки Саши, пригвоздил их у него над головой, сам забрался сверху. — Мудак, не смей меня трогать, — Саша в отчаянии трепыхался, и Гриша растерялся под таким напором, разве этого он хотел? — Ты же первый начал, я просто подсел! — Враньё, у тебя никогда ничего не бывает просто. «Просто» выкинул мой рюкзак из окна, «просто» весь урок кидался в меня ластиком, «просто» налил воды мне в тетрадь. Сейчас пришёл и снова начал чушь нести, придурок! — А чё ты так завёлся, я не пойму? За живое задел? За Катю свою испугался? — Да оставь ты её в покое, она никому плохого не сделала. Гриша ослабил хватку, встал, отряхивая брюки. Механически произнёс: — Так бы и сказал, что ты её любишь. Я к ней никогда не лез. — А ко мне тогда зачем лез? — Саша поднялся следом, готовый снова наброситься. Вид у него был дикий, но красоты своей он не потерял, так что Грише перехватило дыхание, когда одноклассник подошёл вплотную. Удара не ждал, но сердце всё равно колотилось, как отбойник. — Жить без меня не можешь? Гриша старался не пятиться, а Саша всё ещё наступал. Он сошёл с ума или типа того, потому что глаза у него горели ещё ярче, словно янтарь на солнце. — Сань, успокойся, надо прибраться тут до конца перемены. Если хочешь драки — встретимся после школы на стадионе. — «Сань»? А почему не Мямличный? Или ты только при своих шестёрках такой изобретательный? Да уж, понесло. Лучше было промолчать и постараться привести хотя бы парты в порядок. Гриша задвинул стулья, поправил ряды, поднял Дойля с пола и даже цветок поставил — бедолаге досталось, конечно, но Гриша с нежностью и сожалением огладил широкие, кое-где оборванные листы. Красивое создание, и кое-кто тоже — он-то всё ещё стоял взъерошенный, свирепый, и шумно дышал. — Катю я не люблю. Такая тишина, до звонка минут 5. Гриша обернулся, чувство, которое он носил в себе со вчерашнего дня, наконец лопнуло. Воистину приятное ощущение — словно наелся дряни, а потом выблевал всё в унитаз. Или вытащил занозу. Или просто живот болел, а потом всё-таки пронесло. — А она тебя любит. С девчонками, хоть они и дуры, нельзя быть жестокими. Саша злобно усмехнулся. Потом схватил рюкзак и у двери, на секунду остановившись, покачал головой: — Ни с кем нельзя.