Сперва пиздюки

Та неделя была сплошным, неистовым сумасшествием в его жизни. Хотел бы он её выкинуть из головы — и вместе с тем запомнить навсегда, такой, какой она была, до мельчайших деталей. Да уж, расставаться так тяжело, когда любишь, но и если не любишь — тоже. Гриша долго об этом думал. Как-то нехорошо просто о таком писать, он бы перестал уважать себя после этого. Решил сказать лично. Но как? «Никогда не будет подходящего момента». Он твердил себе это, когда гулял с Ксюшей. Горбился под грузом вины и расстраивался, но всё равно продолжал её слушать и отвечать и что-то спрашивал — не помнил что, но отчётливо чувствовал, как потели ладони, потому что говорил не то, о чём думал. А когда прощались у её до дома, то молчаливо избегал поцелуев, объятий, касаний. Ксюша ждала и смотрела на него почти в упор, Гриша старался не отводить глаз: приятное круглое лицо, чуть-чуть подпорченное крупной челюстью и неправильным прикусом, смуглая кожа, глаза — зелень. Если бы он любил её, то валялся бы в этой зелени каждый день своей жизни. Но он просто так… прошёлся, слегка коснувшись глубины её глаз пальцами, как будто рябь пустил по воде, или невесомо огладил первые листья весной, или оказался случайно в месте, в котором его не должно было быть. «Ксюша, ты хорошая, но я так больше не могу». И всё равно смотрел на неё, а у самого рожа проседала, плавилась. «Гриша, всё в порядке?». Да кто теперь знает! Он уже не чувствовал никакого порядка, один хаос, один кошмар в его жизни! Разворачивался и уходил, ощущая на себе её разочарованный взгляд. Потом она поднимется домой и будет с ума сходить, разгадывать, глядя в зеркало — в ней ли дело, в этом ли прыще на подбородке или в зубах что-то застряло? Дунет в руку, проверит дыхание, понюхает у подмышек… «Это не ты, Ксюша, это я виноват». Он уже намучился от этой связи, бессильный её оборвать. Целыми днями обманывался и обманывал, затем сказал себе — нужно быть честным; и в одно из воскресений, когда у Ксюши были соревнования в бассейне, решился — сейчас или никогда. Гриша в то утро красиво, аккуратно оделся, тщательно причесал непослушные волосы. Захватил ключи от дома, наспех позавтракал и почти успел поссориться с отцом. Выходя, бросил взгляд в зеркало — оно стояло в прихожей у двери, — и в отражении поймал нерешительность. «Остаться?». Ноги сильнее, чем он думал. Непросто разбивать сердца, особенно по воскресеньям, но подходящего момента не будет. Боже, сколько солнца во дворе! Оно свалилось ему на кепку и по козырьку стекало на подбородок, оседая каплями пота. А Гриша шёл и думал: «Остаться?». Улицы проносились под его подошвами, в голове корчилась Ксюша, но Гриша гнал её прочь, отвлекаясь воспоминаниями. Во втором классе они с ребятами бегали в этот двор, на площадку, и катались на качелях, а ещё на мерзкой тошнилке, после которой его вырвало. Ужасные ощущения — мир уходил из-под ног, желудок бился о рёбра, так паршиво было… а потом всё сначала. Прекрасно, что у них теперь другие развлечения. Гриша радовался, что больше его не вырвет, но преждевременно: он пока ещё не пробовал водку. А вот тут он ходил в зоомагазин за сеном своей морской свинке. Больше не ходит… В соседнем дворе, в чужой школе, занимался лёгкой атлетикой во втором классе. Споткнулся на первых в жизни соревнованиях, упал и бросил. Но до финиша всё-таки добежал, хотя над ним и смеялись. «Ёмае, чего только не было!». И все улицы напоминали о детстве, а теперь он вырос и впервые идёт расставаться с девушкой. Ну, с каждым случается. Очередной этап. Когда-нибудь он, скорее всего, уедет из этого города. Ещё один этап. Это как подниматься по ступеням и грохнуться где-нибудь. Или всё оборвётся и его переедет трамвай. Мама точно расстроится, насчет отца — не уверен. Гриша вздохнул, остановился на минуту, озираясь по сторонам. В маленьком городе ему был знаком каждый угол: надоедливые картинки, вторичные лица. Когда он снова пошёл, тело его расслабилось — над головой чистое небо такого синего цвета, какое редко бывает в жизни, или он раньше просто не замечал. Ну точно, он кроме Мямличного теперь мало что замечал. И очень страшился этого. Ночами отгонял его самодовольную рожу, слова, слащавый голос. И тот нелепый разговор всё время звенел в ушах. Гриша вспоминал и нервно смеялся. Придумал же — «влюблённые люди». Шизик. Вот сказал чушь и порезал Гришу своими обвинениями. А Гриша мучается теперь, уши горят от стыда, и общее ощущение грязи в нём поднималось до горла. «Глупо об этом столько думать». Это правда — летние беззаботные деньки безрассудно разменивать на рефлексию, он ещё много раз об этом подумает позже, а пока… пока закаты один за другим падали ему за шиворот поло, когда они с друзьями на великах колесили по району, когда собирались с ночевой у Костика и играли в Мортал Комбат, когда ели мороженое, лениво болтая ногами на качелях и рассматривая малиновый горизонт. Гриша улыбнулся — всё-таки много в его жизни хорошего. Для гармонии осталось только поговорить с Ксюшей. Когда намечалось что-то неприятное в жизни, Гриша представлял, что у этого неприятного есть временная ценность. Скажем, сейчас он объяснится с девочкой — мало приятного, — но это кончится, и уже этим вечером он будет свободен. Или надо ему сдать экзамен, пару часов помучается, и всё пройдёт. Потому что ничто не вечно. Даже дорога до бассейна. Гриша поднял глаза на старую вывеску, которая давным-давно перестала светиться: «Волна». Смоет его девчачьими слезами или обойдётся? Кто знает. — Соревнования уже начались? — спросил он у вахтерши. — Да, трошки опоздал. А вот и не опоздал. Гриша перешёл холл и попал на трибуны. Народу было совсем немного, в основном сами спортсмены. Суетились и шмыгали туда-сюда, болтая друг с другом. Ксюша рассказывала, что они все как большая семья. Ещё бы: в секцию она записалась во втором класс и до сих пор не бросила — часто ездила со своими ребятами на сборы и соревнования в другие города и даже области, очень гордилась, что недавно получила КМС. Её было видно сразу. Статная и высокая, по обыкновению для пловчих с широкими плечами и крепкими икрами, она стояла у бортика, готовясь к заплыву. Гриша помахал ей рукой, но она не заметила — сосредоточенно растирала себя, готовилась. Одно удовольствие смотреть на неё. Смешные чёрные очки и синяя шапочка, но очень приятный слитный купальник, который так шёл Ксюше, что Гриша смутился. Нечасто он видел полуголых женщин — а если и видел, то предпочитал отводить глаза. Сердце защемило от нехорошего предчувствия — чем он это заслужил? Он сел и решил подождать её. Проводит до дома, тогда и скажет. А пока просто, развалившись на стуле, наслаждался Ксюшиной грацией и красотой её тела в воде. Как Ева была создана для Адама, так и Ксюша родилась из воды и, сливаясь с ней воедино, становилась её спутницей, вдохновением, гибелью. Брызги вздымались как бешеные, когда Ксюша разрывала воду сильными руками, и поверхность отражала чёрный костюм, пока она ныряла от бортика на полосу обратно. Гриша и не сомневался, что она финиширует первая. И Ксюша не сомневалась. Она не наслаждалась победой, просто была удовлетворена — хороший заплыв, воспринимаемый как должное. Гриша снова помахал ей с трибуны, пока Ксюша подошла за полотенцем, и та, увидев его, просияла. Победы, в отличие от Гриши, не приводили её в такой восторг. — А я думала, ты не придёшь. Она улыбалась ему и неловко топталась на месте, стесняясь своего тела. Сколько раз в школе она слышала, что у неё широкие плечи и некрасивые ноги… Гриша догадался. — У тебя прекрасная фигура, не мог отвести взгляд, пока ты плыла. Даже забыл, как дышать. Когда затрещал свисток, он и правда затаил дыхание: тело у Ксюши в миг вытянулось, как струна, и так плавно вошло в воду, что казалось, словно ничего естественнее на свете и нет больше — только Ксюша и её спорт. Она робко поблагодарила. Чёрные волосы разметались вихрями по плечам. Глядя на них, Гриша чувствовал стыд и тяжесть: представлял, что они мокрые от её слез. — Хочешь, познакомлю с ребятами? Я им про тебя уже рассказывала. Если хорошее, то скоро расскажет плохое. Гриша покачал головой. — Хотел довести тебя до дома, ты скоро? — Только переоденусь и всё. Подожди меня на улице. Гриша кивнул, провожая Ксюшу взглядом — чувство тяжести никуда не делось, висело под сердцем, раскачивалось, как маятник, из стороны в сторону. Он вышел из здания и умостился на скамейке рядом. Старался много не думать и держать голову пустой — медитировал и медитировал, пока подруга не показалась на лестнице, радостная и оживлённая. Одета, как всегда, в свободные джинсы и чёрную футболку, хотя на улице так жарко, что Гриша не рискнул бы надевать чёрное. Ксюша любила кольца и всякие побрякушки, так что стёкла в них слепили глаза, отражая солнечный свет. Ещё больше ослепляла глубина её глаз: там, казалось, свет даже не достигал дна, рассеивался где-то у зрачков — и до того красиво выглядел, что Гриша вскользь подумал, что, может быть, поторопился? Может быть, он ещё полюбит её позже, когда станет — если станет — умнее, чем он сейчас? Ксюша взяла его за руку, когда он поднялся, и вместе они пошли домой, как настоящая парочка. Трудно представить, что у людей всегда так начинается, а заканчивается, как у его родителей — такой бы участи он не хотел ни себе, ни Ксюше. Но они шли, болтая о том о сём. Она как обычно брала инициативу: в этот раз говорила про заплыв, изредка интересовалась, как Грише нравится плавание и не хочет ли он посещать с ней бассейн в свободные дни. Она могла бы научить его разным стилям, а на деле научила куда более важным качествам — быть сильным, решительным и честным. Когда они запетляли по тропинке к её подъезду, окружённые хрущёвками и высокими тополями, Гриша приготовился. Посмотрел на Ксюшу, стараясь запомнить этот момент, и, слегка колеблясь, сказал: — Не нужно, Ксеня, обо мне никому рассказывать и с кем-то знакомить. Ты очень мне нравишься как подруга, но встречаться с тобой я не могу. Ксюша оцепенела. Гриша заметил, как её рука затвердела в его ладони. — У тебя другая есть? — Никого нет, просто обманывать не хочу. Прости меня. Затвердевшая рука выскользнула, обмякла, бессильно ударившись о бедро. Потом Ксюша развернулась и ушла одна, не вздрагивая и не плача: ничего не сказала напоследок и даже не обернулась. Гордая и очень задетая, она скрылась в подъезде, порывисто закрыв за собой дверь. И больше Гриша её не видел. Солнце всё ещё пекло голову. Он зажмурился, рассматривая порванные облака и, хотя на сердце скребла кошка, искренне улыбнулся.

***

Во вторник Костик разослал одноклассникам приглашение на тусовку: предки у него укатили заграницу, а загородный дом был таким большим, что мог вместить всех желающих. Гриша еле отпросился у мамы, пришлось даже выдраить всю квартиру, чтобы она его отпустила. Но он был счастлив — расставание двухдневной давности к удивлению уже выветрилось из головы, лёгкость окрыляла его привкусом свободы: теперь он был сам по себе, ни о ком не печалился (или почти не о ком) и мог делать всё, что захочет. Так что вечером он галдел с пацанами при полном параде — а на самом деле как и обычно и в том же, в чём и всегда, просто более воодушевленный и уверенный в себе, чем раньше. Костик заказал им такси, а остальные пусть добираются как хотят. Даже если никто не придёт, они повеселятся вместе — с чипсами, сухариками и какой-нибудь мало приметной бутылочкой из коллекции отца. Баню в такую жару топить не станут, но зато поплескаются в бассейне на заднем дворе, так что все были в плавках и шлёпках, а ещё взъерошенные и радостные, потому что день клонился к вечеру, а ночь обещала пройти хорошо. На даче у Костика было совсем не так, как у Гриши. У Гриши стоял двухэтажный побеленный дом, был просто участок и баня сбоку, а с другого конца — деревянный туалет. А у Костика расстилалось целое шато с виноградной верандой, по которой вверх устремлялись лозы, закрывая площадку от солнца, был просторный двор с качелями и бассейном, а возвышался над всем этим кирпичный коттедж с балконом на втором этаже. Пацаны тут очутились впервые и какое-то время после того, как зашли, просто глазели по сторонам. Костик был не то чтобы очень богатый, но жил зажиточно по сравнению с друзьями — летом всегда с родителями или бабушкой летал за границу, зимой на каникулах уезжал на горнолыжные базы и курорты вместе со старшим братом и его семьёй, да и в целом ни в чём не нуждался. Но никогда не кичился этим и оставался простым парнем — неловким, по-подростковому неуклюжим, компанейским пацаном. — Если бы у меня такая дача была, я бы отсюда даже не уезжал, — сказал Гриша, улыбаясь. — Да, хорошее место, только скучно с предками. Они открыли чипсы, постелили на лужайке за домом плед. Болтали, пока не стали барабанить в дверь другие ребята. Сначала пришли девочки, потом подтянулись ещё несколько человек из их класса, в том числе и Юшка проклятая — Гриша тяжело вздохнул, когда её увидел. Приходили и приезжали ещё и ещё, припёрся даже Мямличный с его Катей — а они тут чего забыли? Пацаны переглянулись, Костик примирительно поднял руки. — Я же на волейбол хожу, задружились с Саньком, вот я их и пригласил. Когда пацаны стали шушукаться, Костик их твёрдо осадил: — Нормальный он пацан. И мой гость. Вот будете к себе звать — тогда и приглашайте кого хочется. А Саню тут задирать не надо, пусть себе отдыхает со своей девочкой. Пусть отдыхает. Гриша криво ухмыльнулся. Да он даже срать с ним рядом не сидят никогда. Даже если очень припрёт. После турбазы и видеть его не хочется — только как назло Саша подолгу смотрел на них, особенно на Гришу. Смотрел выжидающе, внимательно, как будто что-то хотел сказать или сделать, но Гриша отмахнулся: его это не касается. Они уже выросли. Пора бы детской вражде перерасти в нейтралитет — любимое слово его отца. Гриша инстинктивно чувствовал, что нужно было держаться от Саши подальше — и не мог объяснить почему. Потому ли, что взглядом скорее ощупывал, чем рассматривал Сашу, или потому, что замирал, когда в редкий раз глаза их ненадолго встречались — и снова проваливался куда-то в небытие. В прошлой жизни Виноградов был ведьмой, и вот несколько веков назад его сожгли на костре, а теперь он возродился из пепелища, ещё более сильный, притягательный, располагающий к себе. Он год от года становился лучше: по-детски круглые черты лица вытягивались, корпус становился шире, мышцы — крепче, и в росте так вымахал за последнее время, что почти сравнялся с Гришей: чуть-чуть разницы между ними было. Но и Гриша не терялся. Он стал видеть в себе признаки «мужской» красоты — на эталон не претендовал, конечно, и тем не менее девочки часто замечали его атлетичное, хорошо сложенное тело, чёрные вьющиеся волосы, которые при желании можно было запросто великолепно уложить, глаза тоже чёрные — самый тёмный оттенок из всех, что можно было найти, закованный в густых ресницах мрак или вторая вселенная, о которой мало кто догадывался, и всё же пленительные глаза. А ещё родинки, клещами вцепившиеся в светлую кожу — так много их было, что бабушка говорила Грише, будто бы его воробьи обосрали. Но девочкам нравилось — это он знал. Сознавая достоинства, Гриша созерцал и недостатки, стараясь быть к ним терпимым. Почти примирился с лопоухостью и крупным носом, остеохондрозом и частым герпесом на губах, боролся с потливостью, тестостероном, желанием всё время трогать себя, судорожно ёрзая руками, и много чего ещё, о чём он никому не рассказывал. А со стороны выглядел как обычный симпатичный парень, для некоторых — воплощение мечты. Сегодня он был особенно хорош и уверен в себе — лёгкость, с какой Гриша двигался, разговаривал и смеялся, очень шла его внешности: таким он и должен был быть. Он больше не выдумывал колкости, подсмеиваясь над другими, и никому не портил вечер своим присутствием. Гриша валялся полулежа на пледе, поедая собранную Костиком клубнику, беззлобный и расслабленный — кто бы мог подумать, что не нужно строить из себя крутого, чтобы быть реально крутым? Костик вынес водку, и вся их небольшая компания, переглядываясь, едва наполнила пластиковые стаканчики: кто-то пил впервые, как Гриша, кто-то боялся упасть в грязь лицом, как Славик, кто-то стеснялся того, что могло бы произойти, как Юшка. Выпили почти все, только Катька подкачала — сказала, что от запаха её мутит и желудок не принимает такое «питьё». Никто над ней не смеялся, потому что Гриша не стал шутить, а сказал коротко «не хочешь — не заставляй себя», и Саша Виноградов удивлённо глянул на него, нахмурившись. За первым стаканчиком пошел второй, и полбутылки на этом улетело. Запивали и закусывали, как предки — у русских это на уровне генной инженерии. Стало ещё веселее, чем было: травили пошлые шутки и обсуждали интимные темы, от которых — или всё же от водки? — румянец горел на щеках, как и солнце сгорало за виноградником. Они ещё не умели пить и не знали собственных границ — узнают годами позже, наученные не одним опытом. Но пока опьянело хихикали и рассматривали друг друга. Закат — или всё-таки водка? — что-то сделал с их лицами: прежние лица исчезли, девочки стали красивее, а мальчики взрослее, и все утонули в томлении, плавно забывая себя, привычные роли и рамки дозволенного. Гриша, к примеру, забыл, что теперь открыто пялился на Сашу. Виноградов забыл, что тоже пялился на Гришу, и до упаду хохотал над его шутками. Оба такие открытые, они очень сблизились, словно не было между ними холодной войны, недомолвок, символических разговоров и девчонок, без конца крутившихся рядом. Ничего не было, кроме них самих. Время пронеслось локомотивом. Когда усвоилась четвёртая, Гриша стал хуже ориентироваться в пространстве, а пока ходил в туалет, то выпадал из реальности. Так пусто в голове стало, совсем ни одной мысли. «Я тебя люблю». Кому он это сказал?! Отголоски чего-то то там… как хорошо, и руки тяжёлые, пока голова огибает планету подобно объятиям Зевса… как хорошо — я тебя люблю ты лучшее что я видел если бы только не это то всё могло бы быть по-другому. Гриша помнил, как вывалился из туалета. В тот день он впервые ощутил то привычное в будущем для него состояние, когда общее «хорошо» внезапно перетекало в «плохо». Он глубоко дышал, облокотившись о тонкую растущую яблоню — Бог его знает, как она выдержала его 60 килограмм — и мученически искал опору в себе: где был Гриша? Хер его знает. Путались мысли, глаза и пальцы, так что он задрал голову, дышал и смотрел — небо успело почернеть, пока они бесились. Величественная красота, усеянная звёздами. Светились звёзды, светился он сам, хоть и был далеко не светилом вечера. — Ты как? Снова вкрадчивый, волнующий, но не взволнованный голос. Гриша с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на Сашу. Тот стоял под садовым фонарём в лучах тусклого света и не сводил с Гриши глаз. — Я нормально. А ты? — И я нормально. Постоим. Оба разглядывали пустоту, различая звуки сверчков и откуда-то издалека, где был пруд, утробное кваканье лягушек. — Ты целовался с кем-нибудь? Гриша не знал, зачем он задал этот вопрос. Отрезал бы себе язык, но было поздно. Саша вздохнул. — Пару раз. — С Катей? Какая, собственно, ему была разница? Грише показалось, что он задрожал, ожидая ответа. — Я же говорил, Катю я не люблю. Какой-то дурацкий разговор, но так трудно было остановиться. — Значит, кого-то всё-таки любишь? — А тебе зачем знать? Саша подошёл ближе. Почти так же близко, как тогда в библиотеке. От него пахло уже не облепихой — а одеколоном, водкой, колой и совсем немного потом. Гриша спрятал глаза, сделав вид, что рассматривает свои дешёвые тапки, купленные на рынке, из которых нога вылетала через нос. — Да просто спросил. — А вот и не просто. Хочешь, докажу? Грише не понравилась эта Виноградовская ухмылка — ничего хорошего она не сулила. Он попытался отойти, но Саша преградил путь. Теперь-то они почти одной комплекции, не хватало ещё подраться — оба тогда упадут в землю и, скорее всего, заблюют друг друга. Но Саша сделал то, чего Гриша даже не ожидал в своей жизни: аккуратно взял его за руку. Горячие, слегка влажные пальцы обвивали ледяное запястье, и сердце ухнуло куда-то далеко. Гриша потерял в ладони Саши несколько секунд, затем очнулся и силой отдёрнул её. — Ты с ума сошёл?! А если кто-нибудь заметит? Виноградов закусил губу и довольно улыбнулся. — Тебя только это волнует? — Нет! Ты зачем это сделал?! — Хотел посмотреть на твою реакцию. — Не смешно! — Гриша лукавил, вообще-то ему захотелось истерично рассмеяться. — Это не смешно, ребята могли заметить и бог весть что о нас бы подумали. Саша всё ещё был рядом, улыбчивый и предвкушающий, снова коснулся Гришиных рук, только теперь провёл по предплечью лёгкую линию, едва касаясь ногтями, так что у Гриши волосы стали дыбом. Он даже задохнулся от растерянности: глупо пялился на ползущие вверх пальцы, поддевающие край футболки, хватал воздух ртом, не в силах возразить. Пока стоял, онемевший и испуганный, захлебнувшийся обострёнными нервными окончаниями, Саша аккуратно погладил его шею, обрисовал кадык полукругом, мягко, тихо прошептал: — Ну и что? Нужно честными быть. И положил горячую ладонь на Гришину скулу, оглаживая большим пальцем нижнюю губу. Господи, пусть небо упадёт им на головы, потому что Гриша всё на свете забыл — и имя своё, и вечер этот, и стыд, и даже гордость потерял. Как же так вышло? — Умоляю, перестань… А сам молился, чтобы это не заканчивалось, чтобы истома внизу живота рассосалась, и инстинктивно поддался вперёд, пока Саша гипнотизировал его губы и удивлённо распахнутые глаза. В мгновенье, когда Гриша ощутил влажный язык в уголке рта, его захлестнуло такое отчаяние, что он готов был разреветься и закричать, но потом всё утихло. Их губы, наконец, осторожно встретились и разомкнулись навстречу друг другу. И небо падало, а они целовались.