Сперва пиздюки

Чего Гриша так и не смог понять, так это их — мямличных, — с Катей взаимоотношений. Вроде бы не встречались, но со школы шли держась за руки. Мило беседовали на переменах, вместе сидели в столовой, смеялись над чем-то: секреты, шутки, тайное братство. Ни разу не демонстрировали что-то такое слюнявое на публике. Вот по Славке и его мелкожопой Натахе сразу было ясно: ебутся. Они этого не скрывали, да и их никто в открытую не осуждал. Пацаны завидовали, девчонки втихаря шушукались. Может быть, тоже завидовали… А вот Саша Виноградов — нечто. Целомудрие в одном имени. Что он нашёл в Кате — загадка, неразрешимая тайна. Мама Гриши говорила, что нужно присмотреться к человеку, чтобы увидеть что-то особенное и хорошее. Сколько Гриша не смотрел — ничего в Катьке не видел, а ещё очень удивлялся, глядя на отца. Если в нём и было «хорошее», то уже давно стёрлось в складках под брюхом. Ладно — такая жизнь. Катя была с прибабахом, если образно — просто увлечённый до фанатизма человек. Внешне походила на моль, полное отсутствие цвета. Даже лицо — кусок размытости, только синие глаза, словно две сливы, выплывали из орбит. Натуральная Жабкина. У многих девчонок уже прибавилось в лифчиках, или жопы торчали, или талия обозначилась, а у Кати оставалась детская, незначительная фигурка. И наряды такие же — сонные, серые, прилизанные, как две её косички, а больше про неё и сказать нечего. Наверное, думал Гриша, она — хороший человек. Одного этого, конечно, недостаточно, но на многое можно закрыть глаза, если человек просто приятный. Это он по себе знал. У Гриши ведь тоже была, так сказать, симпатия. Только из другой школы. Отличница и пловчиха Ксюша Звягинцева. В прошлом году они познакомились на Дне города, потом стали переписываться, созванивались по вечерам. Не то чтобы он был в неё влюблён… просто Ксюша ему нравилась как человек — весёлая, открытая, как что-нибудь выдаст, так Гриша уссыкался со смеху, а юмор он больше всего в людях ценил. Они даже целовались взасос три раза. Гриша эти поцелуи хранил в карманах брюк и руки всегда там же держал, чтобы при любом удобном случае резко выдернуть и, разжав ладонь, бросить их, словно песок, в глаза. «Вот так вот, я с ней уже пососался! Даже не ломалась, сама, сучка, полезла!». И ухмылялся по-идиотски, хотя самому до ужаса стыдно было такое говорить. Но все пацаны так говорили про девчонок — немного с пренебрежением и скрытым стыдом, и чего ещё они только не сочиняли! Сплошное враньё. По меркам их иерархии, Гриша, хотя и был негласным лидером, занимал второе после Славика место. Славик был выше, потому что уже трахался — самый первый отбросил постулаты девственности. Потом был Грихан со своими тремя поцелуями, потом Женёк — он пока с его мадам только за ручку держался, потом Костик, который пару раз обнимался с подружкой и лобызался в детском саду, и замыкал Гошан по понятным причинам. Всё несчастье Гоши заключалось в его угрях. На щеках, висках и подбородке. Пацаны-то к нему уже привыкли, но порой смотришь как бы со стороны — а у человека вместо рожи красное полотно в белый горох. Ужас. Девчонки от Костика разлетались как пыль, бедный Костян! Гриша не особо верил в Бога, но иногда, рассматривая кровавые угри на щеках друга, про себя говорил «Господи, спасибо, что это не я». Он когда пошёл в марте фоткаться на паспорт, впервые задумался, как выглядит со стороны. Красивый, некрасивый… ну, раз каким-то девчонкам нравился, значит, красивый всё-таки? Или как? Но на фотке вышел уродливо со своими оттопыренными ушами. Гриша их ненавидел, терпеть не мог. В детстве прижимал к голове, надеясь, что исправит. Не проканало, но это ладно, такая жизнь. Ксюша ему говорила, что считает его симпатичным и что уши совсем не портят Гришу, а даже идут ему и выглядят очень мило. Вот она-то, наверное, была влюблена. Он догадывался об этом, когда они целовались. Как бы сказать… поцелуями Гриша, конечно, хвастался, и очень хорошо, что они были, но временами он думал, что всё зря. И перед Ксюшей было неловко, и перед собой тоже. Странные физические взаимодействия: они наклонялись друг к другу и нелепо встречались губами. У Ксюши губы были робкие, нерешительные, и как только переплетались языки — Гриша приходил в уныние. Он ничего не чувствовал! Пацаны рассказывали, что на девчонок, даже если они не очень красивые, всегда стоит член — когда с ними целуешься, обнимаешься, украдкой заглядываешь в вырез майки. У Гриши такого не было, но пацанам он боялся в этом признаться. С батей о таком не поговоришь, с мамой — тем более… В конце концов, Гриша подумал, что Ксюша просто не та девчонка. Но искать другую он не хотел. О том, что дело не в Ксюше, а в нём, он узнал позже, почти перед началом летних каникул. В мае в этом году ёбнула такая жара, что они с классом умоляли родителей поехать на турбазу — шашлыки, озеро, волейбол. Кое-как уговорили. Поехали не все, но как раз тех, кто не поехал, не особо и ждали. До турбазы добирались на своих машинах. Гриша с пацанами, распираемые от предвкушения, ехали в джипе папы Костика. Честно говоря, их с Костиком отцы — небо и земля. У Кости отец выглядел солидно и был похож на Сашу Белого из «Бригады», а батя Гриши был похож на говно. Слава Богу, он не поехал — больше всего Гриша боялся, что тот поедет, напьётся и будет позориться на весь свет. Но они с мамой умотали на дачу, и от сердца как отлегло: никто не будет нести чушь, портить другим настроение и блевать за столом. С другой стороны, Грише повезло, а вот маме не очень, но он не хотел об этом думать. Солнце пекло голову сквозь тонированные стёкла автомобиля, сзади тащились машины других родителей с ребятами, и в одной из них ехал Мямличный. Гриша мельком увидел его с утра: в серых коротких шортах, как всегда белоснежной футболке и чёрной кепочке — такая счастливая сука, врезать бы по лицу! С одноклассницами у Мямличного были хорошие отношения, ближе всех он дружил с Лерой Валеевой — та без конца что-то увлечённо рассказывала Саше, а он добродушно смеялся и всё время торчал с ней и своей старшей сестрой — Мариной. Она тоже поехала, и Гриша готов был поклясться, что папа Костика не спускал с неё глаз. Конечно, Марина — красотка. Ангел. Богинечка. Если бы Гриша целовался с ней, а не с Ксюшей, то член у него, наверное, стоял бы до потолка. Голос у Марины как мёд — струился откуда-то сверху на теплые руки, на плечи, на безмятежно подставленное под солнце лицо с прикрытыми веками. Такой голос мог перемещать в пространстве и времени, и девочки смотрели на неё с завистью и обидой, потому что все пацаны тоже пялились на Марину, один только Мямличный смотрел по сторонам. Что ж у них там за родители были? Непонятно. Доехали, кстати, очень быстро — и быстро разместились. Предки гудели, снимали на камеру, ставили мангал. Папа Костика крутился вокруг Марины как восьмиклассник, и пусть он похож на Сашу Белого — выглядело это всё равно стрёмно и странно, особенно с кольцом на безымянном пальце. Костик закатывал глаза и пожимал плечами. А что он ещё мог сделать? Пацаны ничего не сказали, Гриша тоже промолчал. Ему-то с его батей только чужих отцов упрекать. Чья-то мама предложила всем сфоткаться, и все, наконец-то, отвлеклись от Марины. Гриша не очень любил фотографии, потому что на них он был кем-то другим, но отказываться было неловко, и потом… это ведь память, в обществе вроде как принято её сохранять. Он встал по инерции рядом с Мямличным и не столько из интереса, сколько ради желания о чём-нибудь с ним заговорить, спросил: — Сколько твоей сестре лет? Саша безэмоционально ответил: — 21. Даже не смотри на неё. — Я и не думал. Вот и поговорили. Зря Мямличный переживал. На Марину Гриша не смотрел — он искоса поглядывал на Сашу и тонул в его профиле, окаймлённом солнечным светом. Каждая волосинка на лице отливала золотом, и волосы под кепкой снова источали тот знакомый запах облепихи. Гриша на мгновенье закрыл глаза, глубоко вдохнув грудью: если бы он был девчонкой… — Хорошо получились, давайте теперь накроем на стол! Девчат, в пакете овощи — надо нарезать… Облепиха испарилась, Гриша снова всех видел, но на душе было скверно — лучше бы он держал язык за зубами. Сам улыбался, но точно не глазами, бедная Тайра Бэнкс пришла бы в ужас, если бы увидела его кривую улыбку. — Грихан, чё с тобой? Как будто инсульт случился, — пацаны засмеялись, Гриша откис. — Это потому что он с Мямличным стоял в непосредственной близости. Я бы даже блеванул. Ничего нового. — Но сестра у него, конечно!.. — Спорим, я её закадрю вечером. — Её скорее закадрит батя Костика, а ты смотреть будешь! Гриша обернулся, нашёл взглядом Мямличного — тот с Лерой и Мариной разбирал пакеты. Может, тоже подойти? Внезапно Саша поднял на него глаза, они смотрели друг на друга вечность — или так показалось?.. Время растянулось в метрах между ними. Это необъяснимое ощущение отрешённости Гриша никогда не мог выразить: вот ты секунду назад был здесь, а теперь только физически, пока сознание провалилось или наоборот воспарило над всем вокруг. И люди, вещи, мир — всё по-прежнему существует, просто издалека, голоса доносятся, но будто из-под воды, и всё, что делает Гриша, — смотрит, ни о чём не думая. Как же красив Саша Виноградов, как прекрасно звучит его имя!.. Словно васильки на губах, словно ты развалился в поле, широко раскинув руки в стороны, и весь мир обнимает тебя — вот что за ощущение, когда видишь его. «Мудак» — это Гриша читает по губам Саши, когда они смотрят друг на друга. Цветы превратились в пепел, зелёное поле — в грязь. Потом Мямличный отворачивается по своим делам, и всё снова как обычно. Необъяснимое ощущение отрешённости исчезает, осталось только смутное впечатление, что где-то Гриша обосрался — только где? — Ёмаё, слышь, Гриш, — Славик давился от смеха, — Юшка с тебя глаз не сводит. Смотри, как бы тебя не трахнули под шумок вечерком! Гриша сначала приходил в ярость, когда его сватали с Юшкой, а потом просто закатывал глаза. Юшка — Юлька Щекунова — любила его с начальной школы. Даже Саша Виноградов в её глазах не затмил образ Гриши — и это было отчасти приятно. Он глянул на Юшку, и она приветливо помахала ему рукой. Вырядилась, как кобыла: какой-то стрёмный топик с открытым животом, джинсовые шорты, которые висели на жопе, потому что её не было, сланцы через большой палец. Вот что-что, а эти сланцы Гриша терпеть не мог. Да и Юшку тоже. Сердцу не прикажешь, ни она, ни Ксюша Звягинцева не отзывались у него в груди. Он вообще о девчонках думал мало, не особо волновался или переживал, просто перед пацанами хвастался. А так… пошли они, эти девчонки. Весь мир вокруг них вертится, как ему это надоело! Юшке он хотел крикнуть, чтобы она шла в жопу и больше никогда не смотрела на него. Саше он хотел сказать, что плевал на его презрение, пусть смотрит своими гневными иезуитскими глазками сколько влезет! Ксюше он потом скажет, что между ними всё кончено — она хорошая девчонка, найдёт себе парня получше. А Гриша — свободный человек! День прошёл мгновенно. Они с одноклассниками успели и в озере искупаться, и обожраться шашлыками в обед; играли в волейбол, болтали без умолку, много смеялись. В глазах рябило от солнца и цвета, все — счастливые и страшные, только Саша с Мариной красивые. Вечером даже танцевали на площадке перед беседками, катались на качелях во дворе и долго что-то обсуждали. Очень приятный день — Гриша ни минуты не жалел, что поехал. Особенно он ловил истории Мямличного, когда тот рассказывал о себе — ловил и закручивал в памяти, чтобы всё о нём знать. Нежнее всего был рассказ о хомячке Саши, которого по-смешному звали Огурчиком: как он сбежал из клетки, но через неделю нашёлся грязный и уставший. Саша даже показывал его фотки, и Грише почему-то до потеряли сознания хотелось самому их посмотреть. Саша не предлагал, просить было неловко. Но Гриша чувствовал, что если не попросит, то упустит что-то важное в этой жизни — и потом уже не простит себе этого. Он собрался с духом и, стараясь не выглядеть жалко, сказал: — Я тоже люблю животных, но родители не разрешают завести. Покажи своего Огурчика? Не приказ, а просьба. Пацаны переглянулись. Может быть, решили, что Гриша что-то задумал. Саша тоже так решил — и несколько секунд смотрел на Гришу враждебно и недоверчиво. Эти несколько секунд — безмолвная перепалка, но Саша сжалился. Он в отличие от других не прибегал к публичным унижениям. Из рук Мямличного телефон попал прямиком в руки Гриши. Тот вспомнил, как они подрались и игнорировали друг друга больше месяца. Как потом, ночью, в голову приходил Саша того дня — фурия разрушений. Как светилось его лицо, каким горячими были его влажные, нервозные руки. Всё могло бы быть по-другому, если бы не тот ебучий велосипед. Огурчик сидел как пельмешка в ладони хозяина. Бусинки-глаза таращились в камеру так испуганно, что у Гриши кольнуло в сердце — насколько он временами был жесток к людям, настолько же он нежен с природой. С цветами, с насекомыми (пауками особенно), животными и всем окружающим миром. В прошлой жизни он, наверное, был пантеистом. — Огурчик очень красивый. Гриша перевёл взгляд с экрана на Сашу. И улыбнулся. Без злости или иронии. Что с ним сегодня? Саша просто кивнул в ответ. Кто-то из ребят достал карты и предложил сыграть в мафию, кое-кто согласился, и они переместились в беседку, остальные ушли к озеру — посидеть на лавочках. Мямличный остался на качелях, Гриша тоже сидел. — Ну че, Гриш, ты с нами в мафию? — Может, позже. Пацаны махнули рукой. Юшка тёрлась рядом и что-то хотела сказать, и чего ей неймется? Дурочка с переулочка. В итоге выдала какую-то глупость: — Саш, как у вас с Катей дела? Мямличный пожал плечами. — Да нормально. Катя записалась в художественную школу. Ей очень нравится. — Понятно, а ты? Занимаешься чем-нибудь? Гриша слушал, затаив дыхание. — Иногда хожу на волейбол. Ещё выращиваю кактусы — типа как хобби, наверное. — Гриша, — Юшка даже заикнулась, смакуя его имя, — у вас скоро матч? — Нескоро. Юль, будь другом, принеси попить? Никаким другом она не была, но всё равно побежала, сверкая сухими пятками. Гриша с Сашей остались на качелях одни. Ненадолго, надо полагать, но Гриша взбодрился. И разволновался почему-то. Нечасто такое случается, странное чувство. — Специально её отогнал? Что за недовольный тон? — Да. — С тобой неприятно сидеть. — Тебя никто и не спрашивал. Саша встал, намереваясь уйти. Гриша в отчаянии схватил его за руку, но тут же осёкся: — Стой. Я поговорить хотел. Саша с отвращением посмотрел на чужую ладонь, нагло коснувшуюся его запястья. Гриша почувствовал себя незначительным, обнажённым и раздавленным. — А я не хотел. И если ты на Марину глаз положил, то я тебе его вырву. Опять 25. Они почти испепелили друг друга взглядами. Вот гадство! Гриша судорожно перебирал темы для разговора. Вообще-то он ни о чём не хотел поговорить, ляпнул просто так. Его бы устроило посидеть вместе, посмотреть… там… на горизонт или ещё куда, как в тех фильмах. Про лето, каникулы и любовь. — Ну, чего тебе?! — Давай молча покатаемся. Умоляю. — Ты же поговорить собирался! — Ты не хочешь, а заставлять я не буду. Я просто… хочу с тобой посидеть. Саша растерялся. Так сильно смутился, что сел обратно, озадаченно пробубнил: — То ты меня ненавидишь, то хочешь посидеть рядом. Снова шутку придумал? — Это не шутка, — Гриша смотрел на кеды и ощущал, как лицо у него наливается краской. — И я тебя не ненавижу. — А что тогда? — Может, завидую. — Интересно чему. — Тому, что ты такой красивый. Всем нравишься. И никто тебя сволочью не называет. Девчонки по тебе тащатся. — А ты некрасивый разве? Гриша задумался, покачал головой. — Не знаю, у тебя правильные черты лица, а про меня такого не скажешь. — Просто я конвенциально красив, а ты — по-своему. И если бы ты вёл себя нормально, то никто бы тебя сволочью не называл. — И ты? — Никогда. Я только говорил, что ты придурок. Гриша усмехнулся. Что значило «конвенциально» он, разумеется, не знал, но спрашивать не решился — чтобы не показаться ещё большим придурком, чем был. Саша молча вытянул ноги, оттолкнулся от земли, и качель плавно понесла их назад. На небе уже зажгли звёзды, Гриша подумал о Маяковском и ещё почувствовал, как ему хорошо. — У тебя подружка есть? Ну и вопросец. Гриша ответил не сразу. Он планировал соврать, но потом вспомнил лицо Ксюши — такое доброе, ни капельки злобы в нём! — и решил не предавать её. Она-то этого не заслужила. Так что сухо сглотнул и сказал правду: — Да, подружка есть. — А почему ты тогда про других девочек думаешь? — Почему? Да я о них и не думаю. Мама говорит: всему своё время. Саша засмеялся — коротко и легко. У Гриши спазм прошёл по телу от этого смеха. — Моя тоже так говорит. А ещё говорит, что те, кто задирает других, очень несчастны внутри. Чувствовал ли Гриша себя несчастным? Или счастливым? Откуда-то послышались звуки гармошки — играй, гармонь, прибеги дурочка Юля с бутылкой газировки, испорть, Господи, этот вечер, пусть всё завертится и сгорит к чёртовой матери вместе с отцом, тройкой по геометрии и Сашей Виноградовым. Сердце сжималось и выбрасывало кровь прямиком в голову. Гриша сморщился, как изюм, качели остановились. Минуту назад хорошо было, а сейчас — погано. И разве не странно так зависеть от парня? И считать его красивым? И смотреть на него, не отводя глаз? В голове, вспученной кровью и замешательством, бессознательно пронеслось — педик. «Довыёбывался?». — А я попить принесла! — Юля спотыкалась в своих стрёмных тапках через большой палец со странным широким ногтем. «Ну конечно. Тебя тут только не хватало». — Ага, спасибо. Как же хотелось сказать ей, что она дура. Это заискивание, продиктованное её к Грише любовью, бесило его. Она бы и в лепешку разбилась, если бы он попросил. Перед глазами расстилалось плато — остывающие от зноя поля. На них он мог бы стать у Юшки первым, если бы захотел. Думала ли она о нём? Наверняка. И Ксюша, наверное, тоже. Бедная Ксюша. В чём её вина? В том, что встретила Гришу? Ксюша, извини. Он и сам запутался, никогда не приносил другим людям счастья, даже в семье был нежеланным ребёнком, что уж говорить про целый свет. Он бы хотел сделать для Ксюши что-то важное и хорошее, чтобы показать ей, что она не сучка вовсе, что она — драгоценный камень среди руды и кто-нибудь обязательно его заметит в своё время, и всё у нее будет хорошо. Гриша встал, сунул руки в карманы шорт. Очень шли ему эти чёрные спортивные шорты. Потом осмотрелся по сторонам. Ну и ночка надвигается. Да и хуй с ней! Он прищурился, глянув на Сашу и стыдливо жавшуюся рядом Юшку. Да и с ними тоже хуй. — Гриша, ты пойдёшь играть в мафию? «Оставь ты меня в покое, дура ебаная». Гриша задрал голову, отвлечённо подумал, что устал за день, но это не даёт ему права быть грубым и подлым. — Нет. Просто прогуляюсь. Ночи обнимали его постоянно, а дни перемалывали в муку. Иногда ему нравилось быть наедине с собой — он чувствовал себя честным. А иногда — одиноким. Он пока не знал, чего хочет от жизни. Вторым Месси ему точно не стать, может быть, пойдёт работать к отцу на завод или уедет в другой город… А пока он здесь, стоит, обдуваемый уральским степным ветром, смотрит вдаль, наслаждаясь природой, стоит и думает — о себе и других вокруг, о гармонии жизни и горьких плодах любви, о том, что был когда-то Адамом, изгнанным из Рая, и что теперь дороги обратно нет, только через искупление и грехи. Недавно он прочитал Достоевского и много размышлял о Боге, вера его временами то крепла, то угасала, но потом он решил, что вера — это свет в его сердце, так пусть он живёт там, хоть и крошечный, но неисчерпанный. Гриша улыбнулся. За городом звёзды крупнее и ярче, воздух — чище, он сам — лучше. Саша подобрался к нему незаметно и как-то виновато, тихо спросил: — Ты не обиделся на то, что я сказал? Вот честно сказать, Гриша никогда не интересовался у других, обижают ли их его слова. Просто у кого-то свет в сердце как лампочка на 100 ватт, а у кого-то — бесконечное солнце. — Я не обиделся. — Хорошо, а то я подумал… ну, сказал лишнего. Гриша обернулся и посмотрел на него. Плохо видно в темноте, но красоту чувствуешь душой. Почему так? — Ты всегда такой правильный? — В смысле? — В прямом. Я тебе столько гадостей делал, что на твоём месте ненавидел бы, а вместо этого ты спрашиваешь, не обиделся ли я! Саша покачал головой, может быть, закатил глаза. — Я тебя и так ненавижу, но все равно хочу быть нормальным человеком. Никого не ранить своими словами, не портить другим жизнь. — Ты врёшь. Про ненависть. Если бы ненавидел — не стоял бы здесь. — Думаешь, что всё знаешь? Надвигалась гроза, а небо было чистое. Гриша чувствовал электричество, которое бахнет громом между ними. «Отстой». Он сделал шаг к Саше, вытяни руку — и дотронуться можно. Посмотрел на него, вздёрнув подбородок. — Я всё знаю. — Придурок. Ты жить без меня не можешь. Я и раньше догадывался, а сегодня это увидел в твоих глазах, когда мы смотрели друг на друга. — Вот как? А Бога там не увидел случайно? — В тебе его нет. Только я. — Чушь собачья. Не заговаривайся. — Это ты себя не обманывай, — Саша, хоть и был ниже, но казался внушительным. Монументальным. Может быть, из-за знания, которое у Гриши едва зарождалось. — Следишь за мной, разглядываешь на уроках, у девочек про меня выспрашиваешь. Знаешь, кто себя так ведёт? — Ну и кто? — Влюблённые люди! — С ума сошёл?! Ты — пацан! Саша засмеялся. Недобрый, снисходительный смех. — Ну и что? Гриша оторопел, покосился в сторону. Ну и бред?! Бред же! Чтобы Гриша… да никогда! Отец за одну только мысль прихлопнул бы его как муху! — Лучше бы ты не подходил. — Задумайся, — Саша зашагал обратно и как бы между прочим загадочно обронил: — потом поймёшь. А Гриша только одно знал: ничего он не поймёт. Какая-то запредельно быстрая мысль пронеслась мимо, Гриша попытался было ухватить её и когда поймал, в отчаянии отвернулся — «а что если правда?».