Калинов Мост через реку Смородину

Калинов мост перекинут над рекой Смородиной, разделяющей мир живых и мир мёртвых, Навь и Явь. Трактовка образа неоднозначна, она буквально сочетает крайние противоположности: в одно время фраза Перейти Калинов мост — означала смерть, а в другое время фраза Встречаться с кем-либо на Калиновом Мосту — означала любить…

«в моей голове звери они бы тебя съели, если бы я разрешил…»

Дни у Кощея изматывают царевича будто хворью тяжелой. Жить здесь – страшно. От стен замка тянет холодом, словно каждый камень пропитан чем-то темным, неживым. Ни дорогие ткани, ни меха, ни камни, окружающие его, не способны изменить этого, не способны превратить темницу в дом. Такие привычные в родном тереме, здесь они словно насмешка над царской кровью, попытка позолотить шипастую клетку. Опускать руки запрещают уже поблекшие от времени, но все еще нужные мысли о родной стороне, о княжне Миле с ее огненной копной непослушных кудрей, о Сером с его звериной щербатой ухмылкой, о тех, кто ценой собственной жизни пытался не допустить страшного договора и его, Ваниного плена… Сегодня не спасают и они. Иван с тоской часами смотрит на огромное окно с резными решетками. В его царской спальне окно похожее, будто специально сделанное мастерами для того, чтоб солнечные лучи золотыми струями заливали комнату по утру. Но здесь солнца нет. За прозрачными как хрусталь стеклами стоит вечное марево плотного тумана. Морок ли это, созданный специально, чтоб даже далекого тепла и света Ивана лишить или в место, где живет нечисть, солнце не заглядывает? С тяжелым вздохом Иван проводит ладонью по запотевшему окну, цепляясь пальцами за решетки. Мертвую тишину покоев разрезает скрип, когда рама впервые поддается и распахивается под его руками. Дух захватывает не то от удивления, не то от пронзающего ледяными иголками сквозняка. Иван с надеждой смотрит вниз, а порывистый ветер откидывает с его лица непокорные золотые кудри. Но туман вокруг не исчезает, не рассеивается, чтоб обнажить сокровенные для глаз поля или верхушки деревьев. Он тягучий и пахнет папоротником. На языке горько от того, то надежда на спасение обернулась отчаянием. Царевич опускается на подоконник и, свесив ноги вниз, прикрывает веки. А может, вот он, заветный способ вырваться из заключения? Всего лишь чуть-чуть податься вперед и, выдохнув, полететь, даже если руки не превратятся в крылья, а тяжелые думы вытекут на каменное крыльцо замка вместе с царской кровью. Едва он успевает подумать об этом, как под тонкой кожей век вспыхивает и кружится хоровод лиц: заплаканное лицо сестры, дружелюбная ухмылка серого волка, суровые, но такие родные лица отцовских стражников… А затем знакомые деревни, лесные лужайки, блеск трона. Нет. Иван не сможет. Если бездумно шагнуть вниз, тоска, глодающая сердце, исчезнет, но что изменится на самом деле? Не падет кощеево иго, не исчезнет нечисть, не будет счастлива семья, не вздохнет с облечением народ… Где-то глубоко внутри, срывая уставший голос, кричит надежда, поганым шепотом ей вторит желание отомстить. И пусть каждая минута здесь отравлена ожиданием худшего, пусть оглушающий звук приближающихся шагов заставляет замирать, а тяжелые кандалы натирают непривычную нежную кожу, он не сдастся. Такая смерть — выбор слабых. И Иван его не делает. Царевич уже собирается подняться и закрыть оконные створки, когда чувствует внезапный толчок в спину и на миг кажется, будто впрямь летит навстречу гибели. — Не ценишь ты доброты. Иван висит над туманной пропастью, удерживаемый когтистой рукой того, кто его толкнул и кого Ваня сейчас ненавидит больше всех. Длинные черные волосы Кощея на ветру дрожат потоками смоли, полы тяжёлой накидки хлопают за широкой спиной. — Правда хочешь умереть? — хриплый голос, заставивший впервые задуматься о смерти, вынуждает сжать кулаки так, будто Иван всем своим существом только что не источал слабость и отчаяние. Кощей смотрит на него сверху вниз, то расслабляет пальцы, и запястье царевича скользит вниз, то сжимает так сильно, что будто хочет руку оторвать. — Потому что если да, то я тебе помогу, — мрачно приподнимает уголки губ. — Не от твоей руки! Зрачки в глазах напротив темнеют. Кощей резко тянет его наверх и, перехватив поперёк, властно прижимает к себе. — Я так и думал, — шепчет и обманчиво-мягко светлые пряди волос за уши убирает. Иван, как только языки тумана перестают касаться кожи, а окно за спиной резко захлопывается, отталкивает его, но чужая горячая ладонь выворачивает руку, а тонкий нос прижимается к шее, вызывая мурашки. — Здесь ты можешь умереть, только если я захочу. А это пока не входит в мои планы. Когда-нибудь Ваня перестанет удивляться тому, что магия вокруг Кощея струится-плавится тонким запахом, и предметы в замке ей по взмаху темных ресниц подчиняются, а сейчас снова не может сдержать полузадушенного «ах», когда вдруг комната резко крутится, и они падают на перины. Инстинктивно он пытается отползти подальше от нависающей над ним фигуры, цепляет ладонями простыни в попытках сесть. Кощей смотрит изучающе, его нетерпение выдают только подрагивающие длинные пальцы. Чужие длинные волосы щекочут лицо, голова кружится от тягучего запаха трав. Ваня очень старается не встретиться глазами с этим раздевающим, пронзающим насквозь взглядом. Знает, что Кощея это злит. И словно в отместку напряженную, искрящуюся тишину в комнате разрушает уже привычный треск ткани. Странная одежда Ивана снова рвется: утром принесут новую, тонкую, неизменно-красную. Нахмуренный царевич молча опускает обнаженные руки. А Кощей хищно скалится-скалится, резко разворачивая его спиной к себе. — Тебе не нравятся цветы? Мавки очень старались. Он кивает на яркие лепестки нежных васильков и пахучих ромашек, усыпающие изножье кровати. Каждое утро пахнущие тиной руки оставляли на подоконнике покрытые росой охапки цветов — его приказ, благодарность за редкое послушание. — Они все равно неживые, — голос Ивана приглушенный, пропитанный ядом злости и обиды. — А ты догадливый, — он прикусывает подрагивающую от движений серьгу в ухе царевича, а его рука медленно ползет вниз по ноге, проверяя железные кандалы, заживляя натертую за день кожу, — В этих покоях зачаровано все, кроме тебя. Движения хоть и текучие, но нечеловечески быстрые, кажется, что руки и губы Кощея повсюду. Он ведет носом по всей длине позвоночника, очерчивая уже зарубцевавшиеся шрамы, ладонями оглаживает бока, под себя всё пытающегося уползти парня притягивает. Легко, но ощутимо прикусывает кожу бедер. Цепь у ног протестующе звенит. — Будешь сопротивляться, и я вырву твое сердце голыми руками… Хочется отпрянуть, но одного быстрого взгляда через плечо хватает, чтоб столкнуться с расползающейся в чужих зрачках темнотой, с оскаленной улыбкой и передумать. — Я ненавижу тебя. Движения резкие, руки жадные. Темная ткань шуршит вокруг, заглушая всхлипы и стоны. Боль привычно опаляет снизу. Как трудно изображать покорность, когда все твое нутро сопротивляется. Царевич поворачивается и замахивается пустой ладонью почти инстинктивно. В ту же секунду лопаются оконные стекла и порывистый ветер тушит свечи, окатывая комнату дождем осколков. Его занесенное для удара запястье ловят в воздухе и так сильно сжимают, что Ивану кажется, он слышит хруст. — Сломать? — перестаёт двигаться и хищно смотрит на него сверху вниз Кощей, сильнее сжимая тонкое запястье. Больно так, будто у него пальцы раскалённые, и под ними уже плоть расползается. Онемевшие пальцы расслабляются невольно, Иван слезу смаргивает. — Сломать? — повторяет вопрос Кощей и, приблизившись, вглядывается в его лицо, рассматривая влагу, дрожащую в уголках глаз. Царевич обреченно качает головой. Кощей вновь толкается, а потом опускает его ослабевшую руку прямо на долетевшие до постели осколки и давит на неё, заставляя стекло впиваться в нежную кожу, а от каждого толчка всё больше её раздирать. И теперь не ясно, от чего больнее, от режущей боли в пальцах, или от резких движений Кощея. — Когда ты уже поймешь? Каждый раз, когда ты не будешь слушаться — тебе будет больно. Сдайся, покорись мне! — Согласно договору мое тело принадлежит тебе, — сбито шепчет царевич, — Но я твоим никогда не буду. Тьма вокруг них дрожит, клубится, обволакивая фигуры. На секунду Ване кажется, что перед ним настоящая, кристальная нечисть. — Ты уже мой, — он толкается ещё несколько раз и, успокаиваясь, зарывается лицом в его ключицы, переводя дыхание. Уже через мгновенье замок оглушает вырвавшийся против воли вопль, когда Кощей вгрызается зубами в плоть, оставляя на коже глубокий след клыков и ярко-красную дорожку. И день снова становится одним из. Ваня понимает: здесь он будет облачён в шелка и меха, усыпан драгоценностями и цветами, окружен слугами, кровью и слезами в этой спальне не раз давиться будет, служа, кажется, прихотью. — Почему именно я? — Прекрати меня об этом спрашивать, — ожесточается голос. — Это пройдёт, — разбито улыбается царевич, и ни капли настоящего в этой улыбке нет, — Я убью тебя раньше и освобожусь. Скоро все изменится и у тебя это пройдет. — Это никогда не пройдёт, — нависает сверху Кощей и давит на его колени, чтоб снова ноги развёл. Иван кусает щеку изнутри до крови, но разводит. — Пойми уже наконец, — будто уговаривая целует венку на его шее, — Ты. На меня. Обречен… И это последнее, что слышит царевич, прежде чем провалиться в спасительное забытье. -/-/-/- Бессмертный вопит внутри и царапает грудную клетку, силясь снова вырваться наружу, услужливо напоминая, что сегодня Кощей опять не смог сдержать тьму. Комната вокруг медленно погружает в ночной мрак. Безмолвный Вазир качает головой и щурится всеми шестью глазами, но вино покорно приносит, еле слышно прикрывая за собой дверь в покои. Скупой на слова Кощей равнодушно кивает, наблюдая за тем, как висящий в воздухе кувшин сам наполняет кубок. Тяжесть запотевшего бокала в руке кажется приятной, отвлекает от настойчивого шепота в голове, и Кощей стучит о серебряные стенки кубка кольцами. С вином хорошо, пусть часто он себе пить не позволяет. Вино заменяет собой отравленную магией и одиночеством кровь, размывает картинку реальности. Он впервые за очень долгое время развеивает морок за окнами и наблюдает за тем, как полная, круглобокая луна освещает верхушки могучих сосен, скользит белым светом по покатым крышам замка и острым шпилям. Все что угодно, лишь бы только не касаться взглядом разметавшейся по постели фигуры. Ночь летняя, душная, но замок пряных ночных запахов и звуков не пропускает. Небо за окном невыразительно серое, грязное, оно кутает лес как мягкое покрывало. Кощей завязывает часть длинных прядей на затылке, задумчиво пьет пахучую терпкую настойку, когда невнятный шепот вдруг раздается в комнате. Царевич говорит во сне. Ноги сами несут Кощея ближе к развороченной постели. — Холодно, здесь так холодно, — Иван во сне морщится, ерзает животом по перине, а по обнаженной его спине скользят мурашки. Нахмурившись, Кощей щелкает пальцами, и разбитое оконное стекло встает на место, а свечи снова освещают комнату ровным, теплым мерцанием. Сквозь застилающую глаза легкую дымку опьянения Кощей разглядывает его. Но спокойный, расслабленный от сна голос снова бормочет: — Холодно… Всегда так холодно и темно. Нет солнца… Ничего нет… Бокал исчезает из ладони, растворившись в воздухе, а Кощей неслышно опускается на кровать. Иван во сне другой, не такой, каким встречает его ежедневно в этой комнате. Он теплый и послушный, по-человечески хрупкий, нежный, разомлевший от медленно наполняющей комнату теплоты. У него губы горячие, на солнце спекшиеся, от поцелуев с ним таким всегда то ли хмелем, то ли медом веет. От него непередаваемо пахнет летом, цветом полевым, но не лютиками — дурнопьяном. От запаха этого всегда зудится что-то в груди. Кощей зарывается пальцами в золотые кудри, поглаживает их, понимая, что именно это золото он на все сокровища мира сейчас променять готов, именно над этим золотом он чахнет ночами. А Иван вдруг неосознанно, во сне, к его ладони тянется, потирается щекой о длинные костлявые пальцы. Небьющееся сердце замирает. Это не в-первый раз, это очень редко случается, но в такие моменты Кощей чувствует, как дыра в его груди зарастает, как дышать становится легче, потому что вот она, причина дышать, нашлась. Пальцы его скользят по загорелой, нежной коже, попутно заживляют оставленные шрамы, сползают к ногам, пока мерцающий в темноте взгляд вдруг не натыкается на закованные в кандалы лодыжки. Кощею хочется завыть на вновь спрятанную за туманом луну. Он запрещает себе говорить, даже думать о запретном чувстве, и не знай он Ивана до каждого взмаха ресниц, посчитал бы, что его приворожил-присушил к себе царевич, и пришло время пить горькие травки и шептать злые заговоры. Но Иван бы не смог, и именно эта его чистота и открытость, эта смелость и непокорность безрассудная, сменили в голове Кощея жажду мести на жажду обладания. И жажда эта настолько огромна, что медленно убеждает Кощея в том, что если не воля Ивана, то сила Кощея точно оставит его рядом. Здесь, с ним, в его доме, в его постели. Так, чтоб рука об руку. Чтоб весь мир к ногам ради одной улыбки. У людей ведь и так бывает? Или все они от нечисти шарахаются, а друг от друга подлые души предателей прячут? Договор царевича с ним связал крепко, но как бы и душу с ним по-настоящему связать? Чтоб без слез и криков, без мыслей о мести и побеге. Бессмертный в ухо нашептывает выход: заклейми, сломай, порви. Так, чтоб никто и никогда больше, выпусти зверя. Но Кощей сильнее, он учится держать зверя на привязи. Вот только сломать чужие оковы он не готов. Тогда Иван никогда к нему не вернется, а он ведь его никогда не разлюбит. Дыхание от этого глупого слова перехватывает и, словно добивая, травя избитую, измученную душу, снова оглушает шепот: — Здесь солнца нет… Ничего нет… Домой. Хочу увидеть солнце. Кощей позволяет себе слабость. Одну. Маленькую. Будит осторожно, кончиками когтистых пальцев проводя по обнаженной коже, стягивая простынь. Осторожно треплет влажные от пота золотые кудри, проводит указательным по румяной щеке. Разомлевший после беспокойного сна, растрепанный Иван, просыпаясь, медленно хлопает глазами, но от усталости не спорит, покорно поднимается с кровати. Кощей, гася в себе желание глядеть, чтоб на век наглядеться, щелкает пальцами и усыпанное веснушками тело скрывает под плотной тканью кафтана. — Что?..  — непонимающе сдвигает брови Иван. Кощей прячет глаза, наигранно холодно кивая: — Покажу кое-что, если не будешь задавать вопросов. Не задает. Молчит, когда они спускаются по холодной каменной лестнице, когда стражники открывают перед ними двери, не поднимая глаз, когда оказываются на огромном крыльце. Туманный морок все еще не позволяет разглядеть ничего дальше последней ступеньки, но от Кощея не ускользает то, с каким наслаждением царевич вдыхает свежий ночной воздух. Иван по-человечески слаб. Он утыкается устало в чужую спину, будто забыв, что она принадлежит врагу, но послушно плетется следом. Изредка спотыкается, путаясь в кандалах, и почти падает, но Кощей всегда успевает подставить плечо. Для нужной магии приходится взять его за руку. И Кощей невольно жмурится, стискивая в пальцах чужую теплую ладонь. Воздух вокруг них мчится ледяными потоками, темный дым клубится под ногами, а Иван, наконец, стряхивает с себя остатки сонливости, когда понимает, что делая всего шаг, они проходят много других земель и царств. Туман падает ровно через тринадцать шагов, и Кощей останавливается, тут же выпуская его пальцы. Царевич не верит глазам: перед ними Калинов мост через реку Смородину. Перила у моста резные, покатые, кованные железными узорами мрачными. Под мостом вода черней смолы плещется, она свирепая, бежит-течет быстро, волны речные друг на друга накатывают. Над мостом — темные, предгрозовые тучи. Вокруг фигур путников — голые деревья, крючковатые ветки-пальцы во все стороны тянущие, словно пытающиеся достать, чтоб в страшную воду сбросить. От полной, мертвой тишины бегут по спине мурашки. Под ногами — земля, но сухая и какая-то колющая, она впивается в голые ступни царевича и мешает идти. И везде холод и мрак, словно не лето вовсе. А по ту сторону моста — тьма непроглядная, она  разрезает реку наполовину, не позволяя другой берег разглядеть. Кощей словно не замечает ничего, спокойно к мосту идет, будто не сомневается, что закованный Иван двинется следом. Едва они делают первый шаг, руками перил касаясь, как из тьмы звучит голос скрипучий: — Чую человеческий дух! Ваня вглядывается в клубящийся морок, но ничего разглядеть не может, а вот глаза Кощея видят кого-то, он протягивает руку вперед и, надменно вскидывая голову, отвечает. — Бессмертный из Нави пришел. Покажи мне Явь! — полы его тяжелой накидки трепещутся вокруг, длинные волосы падают на горящие чем-то незнакомым глаза. Тьму разрезает вспышка. Глазам больно так, что Иван прячет их в широком рукаве кафтана, а когда открывает вновь, не может собственным глазам поверить. Над мостом больше не темное небо — в окружении танцующих звезд блещет янтарная луна. Деревья шумят пышной изумрудной листвой, которая в свете луны медью отливает. В зарослях травы вокруг стрекочут сверчки и поют литургию лягушки. Вода в реке темная, быстрая, но больше не кажется пугающей, она манит к себе перезвоном волн и омывает прибрежные камни. Меняется и сам мост, кованые перила его кажутся отполированными, тяжелый поддон зовет пройтись, а на другой стороне можно легко разглядеть на влажной, темнеющей от росы тропинке следы босых ног, уходящих далеко в лес. Пахнет тимьяном и душицей, и дышать так легко-легко. Где-то вдали ухает сова. Ваня делает пару неуверенных шагов вперед, точно на пробу, оставляя Кощея позади и замирает, разглядывая мерцающих светлячков в траве, рогоз у берега и полную, чарующую луну. — Нравится? — спрашивает у самого уха Кощей. Ваня потрясенно кивает. Дышать — не надышаться, смотреть — не насмотреться, особенно после нескончаемой череды дней в покоях мрачного замка. Двигаться страшно, страшно, что все это обернется мороком и исчезнет. Но трава, деревья и вода живые, настоящие! Царевич прячет лицо в своих ладонях и отчаянно пытается не зарыдать. За последние несколько дней он устал слишком сильно.  Смотреть на это волшебное, такое похожее на его родные края место больно. Больно оттого, что можно только смотреть, и неугомонных сверчков снова скоро сменит мертвая тишина, а свет луны — непроглядный туман. Тёплая рука аккуратно, легонько касается его ладони и осторожно оттягивает в сторону. Кощей держит его за руку, но в глаза не смотрит, провожая взглядом падающие звезды. — Я родился и вырос человеком, среди таких как ты, — тихо начинает он свою историю, — И знаю о людях очень много. Много жестокости, лжи, знаешь, — Кощей усмехается, — Все люди одинаковые. Я жил Явью, и был предан так много раз, что перестал считать, поэтому для меня все это — морок, пущенный людьми, которые о настоящем мороке и не слышали. Нет ничего настоящее и правильнее Нави, потому что там не притворяются, не предают. Зло не прячется, Иван. С ним можно научиться жить. А от людей никогда не знаешь, чего ожидать. Царевич молчит, пораженно вглядываясь в чужое лицо, но Кощей не позволяет ему заглянуть в глаза. — Не верю, что оказался здесь, — шепотом начинает царевич, уверенный, что его слышат, — Я с самого детства мечтал о чудесах, но мог только воображать, как здесь свежо, как красиво и какая яркая растёт здесь трава. Не всем людям так повезло, как мне сейчас. Люди думают, что нечисть вроде тебя — чудовища, ты думаешь, что чудовища — это люди. Но на самом деле чудовищем может оказаться кто угодно. Тот, кто воспользуется чужой слабостью и не знает, что такое милосердие. Это же не ты, верно? — Это я. Пал Калинов мост, разлилась Смородина… Сам того не замечая, а может, наоборот пытаясь подвести Кощея к мысли о том, что он должен отпустить царевича домой, Иван только задел наболевшее. И, только для того, чтоб не дать ему продолжить, Кощей сталкивается с ним губами, отбирая такие ненужные, упрямые слова. Кощей целует отчаянно, почти зло, но очень старается не причинить вреда, он держит чужое лицо в ладонях, не дает вырваться. Целуются до опухших губ, до сбитого дыхания, до раскрасневшихся от слез глаз и щек. Поцелуй на вкус — совершенно рябиновый. А вокруг все поют-поют сверчки и лягушки. Царевич теряется, когда чужие губы вдруг отрываются от него, поднимаются выше, по щеке, к виску, а потом горячий шепот опаляет ухо дыханием: — А теперь забудь все, что видел и слышал. Взгляд Вани теряет осмысленность и он обмякает в чужих руках, чувствуя чужие губы где-то на темечке, когда из памяти медленно утекают и этот вид, и волшебный мост и горечь слов Кощея… Вокруг стремительно снова мчатся земли и потоки ветра обжигают кожу. — Я тобой как хворью тяжелой болен. Сколько же мне ждать, чтоб и ты заболел? — Вечность…