Мне снится покой под серебряной луной

      Тонкой, витиеватой нитью из кухни тянулась струйка пара из расписного чайника — очередная зимняя ночь в Сумеру, очередное ощущение липкого холода и Кавех, что не может согреться без чая. Конечно, у него был и другой способ почувствовать себя в разы лучше и комфортнее, но сейчас этот «способ» был занят научными трудами, опять.       Это перестало быть темой для споров и конфликтов, они оба — занятые люди. Они привыкли, что засыпают в разное время, встречают рассветы и провожают закаты порой в одиночку, но кое-что оставалось неизменным: они всегда спали вместе, даже если сон их малочасен. Это по-своему согревало: неважно насколько вы были заняты днём — ночью вы всегда предоставлены друг другу и только. Кавех не может согреться чаем и отдохнуть таким сном.       Тяжёлый день позади и он, как никто другой, хочет, уложившись белокурой головой на мягкую перину, уснуть и предаться ярким сновидениям или обволакивающей темноте, ведь так? Все хотят осязать тот покой хотя бы на кончиках своих пальцев, но не всем так крупно везёт — у Кавеха проблемы со сном были всё время, сколько он помнил себя. Будь то банальная бессонница или кошмары, вызывающие долгую отдышку и слёзы — всё это рано или поздно возвращается, будто резистентность растет ко всему, что могло бы помочь. В топку все лекарства Тигнари и советы по дыхательной гимнастике, если даже присутствие Аль-Хайтама не всегда спасало.       Сегодня, похоже, такая же ночь. Кавех чувствовал это всем телом.       Хайтам же за всё время, прожитое вместе, уже не то, чтобы привык просыпаться от шорохов сбоку, но скорее принял этот недуг. Принял, но не перестал обращать на это внимание. Секретарь всегда внутренне радовался, когда замечал Кавеха выспавшимся и довольным, гадая, замечал ли тот эти чувства в изумрудных глазах напротив. Кавех всё знал и замечал, никак иначе.       И теперь боялся идти спать, чтобы потом разбудить любимого и видеть, фантомно слышать неозвученные слова Хайтама:       — Они опять вернулись? — сжатые нервно губы и притупленные глаза — уязвим.       Усталость берёт свое: архитектора будто выжали досуха как половую тряпочку — еле есть силы убрать за собой на кухне. Ноги сами плетутся к спальне, по заученному маршруту огибая углы и коридор, дабы скорее лечь или упасть точно замертво — на кровати, на «своей» стороне полулежа сидит Аль-Хайтам, читает. Вид возлюбленного, что мило периодически водит пальцем по строчкам, не желая потеряться в трактате, вызывает улыбку на лице Кавеха — он дома, тревога на попятную от него.       Укладывая свою тушку на оставшуюся половину кровати, архитектор одаривает взглядом партнера, попутно желая приятных снов, получая в ответ кивок и взаимную реплику — тепло, приятно. Кавех отворачивается спиной, свет лампы настольной слишком уж ярок; немного рябит в глазах. Сон не был далёк от него — мужчина быстро засыпает, чувствуя себя в безопасности. Аль-Хайтам не может сдержать строгой улыбки одними уголками рта при виде любимого с расслабленным чертами лица.       «Он больше всех заслуживает этот покой», — думалось ему. Луна освещала их, будучи им немым сторожем сна. Тихо.

* * *

      Сны Кавеха всегда отличались своей реалистичностью: если ему снилось что-то, чего этот мир ещё не застал на пороге, то это всегда было чем-то логичным и связным, оттого и пугающим. Если же сны утекали в остатки воспоминаний детства, то архитектор погрязал в этом — было тяжело понять, где явь, а где сон. Ему снова 11 и этот год он прожил уже за сто земных — до боли устал, да не вырываться же. Позолоченное детство отсвечивает где-то внутри, до сих пор.       Внутреннее чувство не подводит Кавеха: не проходит и пары часов или полного цикла сна, как он подрывается и садится в постели — ему удалось проснуться раньше, ностальгичный мозг не успел зайти так далеко. Прийдя в себя спустя некоторое время, архитектор замечает Аль-Хайтама и по-детски злится, не сильно. Тот уснул прям за книгой, она, упавши ему на грудь, даже не разбудила его. Хайтам чутко спит, но сегодня для него у луны исключение.       — Не переоделся даже…, — шёпотом, почти про себя.       Кавех аккуратно убирает книгу, подхватывая её за корешок одними кончиками; запоминает страницу, делает импровизированную закладку из близлежащей салфетки — часть дела была сделана. Пижама Хайтама не отличалась креативностью, скорее удобством: зелёно-серая и на ощупь как щелк. Мужчина быстро нашёл её в комоде.       Приближаясь на цыпочках к кровати с пижамой в руках, Кавех замечает, как его любимый пытается разлепить веки и не сильно понимает, что происходит. Архитектор смеется где-то внутри, утробно, помечая эту ночь, как особенную. В шкатулке воспоминаний пополнение и новая причина подшучивать — от строгости и уверенности «дневного» Хайтама нету и следа.       — Кави? — голос сиплый и немного скрипучий. Архитектор мгновенно подходит и садится рядом.       — Давай я сниму это, м? Я принёс твою пижаму, — Кавех аккуратно поддевает кофту и помогает раздеться.       Все происходит медленнее, чем обычно, но никто из них не спешил — архитектору было забавно наблюдать над заторможенным партнёром. Но даже в таком состоянии от глаз секретаря не уходит влага, повиснувшая на ресницах Кавеха полу слезами и в уголках его глаз застывшая. Улыбка контрастировала с ней.       — Ты что, плакал? Кошмары? — рука ложится на голову, наматывает на пальцы непослушные пряди блондина.       — А?.. Да, приснился один, — архитектор, уже, честно говоря, забыл об этом. Он с заботой смотрел в сероватые глаза, что с наваждения казались ему оттенком посветлее.       Руки на плечи и мягкий поцелуй в лоб — Аль-Хайтам немного мажет губами не туда, вместо лба он целует висок, но позже несильным толчком толкает Кавеха в кровать, на бок, самим располагаясь подле него, прижимаясь грудью к тихо вздымающейся спине. Тепло, тихо и правильно: архитектор кладет руки поверх чужих на своей талии и подается назад сильнее — серые волосы щекочут кожу лица.       Секретарь целует. В макушку, за ухом, не забывая про плечи, шею и щеки — он ни миллиметр не оставит без своего внимания. В перерывах слышно еле доносимое «люблю» и «спасибо» — в груди щемит. Вспомнить больно, как он проводил ночи по-другому: из компании с ним были лишь бутылки и пьяные собутыльники, что утром не узнают тебя в лицо даже. Но он заслужил большего. Хотя бы покоя. Хотя бы на этой земле. Здесь и сейчас.       Светлую голову не избавить от всех искажений прошлого, но Хайтам мог увидеть настоящего Кавеха и он был благодарен за это. Что бы тот не думал и каким словом позорным своё поведение не клеймил, секретарь знал: их нить не истончается, не трётся и не обрастает узлами морскими — они есть друг у друга, они есть покой друг для друга.       Для Аль-Хайтама это тоже было своего рода слабостью — показать, сколько сил забирает работа, отведённая ему как лучшему, но обмен слабостями не так плох, не так ли? Немного не лучше объятий в лунном свете влюблённых голов, чей сон не мог быть потревожен никак. Спокойных и сильных, уставших, родных – луна не могла утаить своего внимания от них. Посеребренный луч проникает сквозь шторки: Хайтам и Кавех светились во тьме, становясь единственными звёздами на бренной земле.