что-то дивное и необычное

Майкл ждёт его на тротуаре перед Институтом, на его лице заметно подозрение: — Мелани Кинг, — говорит оно с недоверием. Мартин настороженно на него смотрит. (Часть его всё ещё думает о произошедшем сегодня, о том, следит ли Элиас за ним сейчас, и что он видит, если это так): — Что насчёт неё? — Что она имела в виду, — говорит Майкл, его форма иcкривляется, что Мартин всё ещё находит немного пугающим, — когда спросила Элиаса Бушара, собирался ли он застать тебя одного? Мартин закатывает глаза. Ревнивое чудовище. Во что вообще превратилась его жизнь? Он потирает свой лоб: — Она подразумевала, что он хотел...что он и я...как ты и... — фу, он не может заставить себя закончить это предложение ни в каком виде. От одной мысли о том, что ему бы пришлось прикоснуться к Элиасу или позволить ему прикоснуться к себе, Мартина тошнит. Теперь Майкл обнажает свои зубы и скалится, и, боясь, что оно правда отправится в Институт на пару слов с Элиасом, Мартин кладёт руку ему на предплечье. — Она же несерьёзно, Майкл, и это неважно, потому что я бы никогда—просто пойдём, я хочу домой. С меня уже достаточно этого места на сегодня. Майкл успокаивается. Вроде бы. Оно всё ещё время от времени издаёт звуки, напоминающие ему что-то сердитое и дикое. (Но оно ведь и правда дикое; он не забывает об этом ни на секунду, и как оно может не быть диким, с такими-то зубами.) — Тебе обязательно так делать? — Мартин пытается сказать это серьёзно, но в итоге ему еле удаётся не засмеяться. Он ничего не может с этим поделать; Майкл древнее, бессмертное чудовище, но при этом оно ревнивый любовник. Над этим стоит посмеяться. ( Интересно, ревнуют ли чудовища сильнее к другим чудовищам?) — Кто-нибудь может заметить, знаешь ли. Майкл окидывает находящихся вокруг людей безразличным взглядом: — Люди ужасно ненаблюдательны. Я могу тебе показать. И затем в кирпичной стене офисного здания появляется уже знакомая Мартину жёлтая дверь, выглядящая совершенно к месту, будто она была здесь с тех пор, как это здание построили. Он останавливается посреди тротуара, затем огибает проходящую мимо группу туристов (американцев, судя по акценту), и прижимает ладонь к двери. Мартин бросает взгляд через плечо, ожидая какого-то волнения от прохожих; но видит только Майкла, стоящее вплотную к нему. — Они не видят её, — говорит оно, кладя свою ладонь на его. — Ты готов на это? — На что именно? — спрашивает Мартин, хотя всё и так предельно ясно. В этой ситуации оно могло задать только один вопрос. — Довериться мне, — отвечает Майкл. — Я уже доверяю тебе, ты же знаешь, — Мартин чувствует, как оно кладёт свою вторую руку ему на плечо. — Куда я попаду, если открою эту дверь? — Домой, — говорит Майкл, и он поворачивает ручку: вот и его квартира, и Мартин быстро моргает, чтобы сдержать подступающие слёзы. Майкл только что назвало его квартиру своим домом. — Что ж, — Мартин поворачивается и видит, как Майкл проходит в дверь вслед за ним. Каким-то образом ему удаётся лёгким тоном сказать, — похоже, ехать на метро мне не придётся. Улицы Челси пропадают из вида, когда дверь закрывается. — Мы не закончили наш прошлый разговор, — говорит Майкл, и его лицо искажается, от чего у Мартина начинают болеть глаза, — из-за Элиаса Бушара, — оно произносит его имя с таким отвращением, с каким многие люди говорят об опарышах. — У тебя остались ещё вопросы, Мартин? — Думаю, да, — говорит Мартин, быстро моргая, пока лицо Майкла снова не становится похоже на лицо, — но давай лучше займёмся этим не сегодня, если ты не против. Я собирался просто заварить чай и немного почитать. Оно соглашается с этим, кивая, и совсем неудивительно, что через несколько минут он уже на кухне и на тумбе перед ним стоят две чашки. Мартин смотрит через плечо и нежно улыбается стоящему позади чудовищу: — Ты собираешься хоть когда-нибудь действительно выпить чай? Майкл совершает некое неоднозначное телодвижение, но, в общих чертах, можно сказать, что оно пожимает плечами. — Тебе же это не навредит, да? Есть человеческую еду? — Мне так не кажется, — Майкл наклоняет голову вбок, обдумывая это, — но я никогда не пробовало. — Ну, ты и целоваться не пробовало до прошлого вечера, но тебе же понравилось, — замечает Мартин. — Да, — говорит оно, держа свой взгляд на его рте, а затем протягивая туда же и свою руку, два пальца, которые могут в любой момент стать острыми, оказываются между его губ, и Мартин не стонет, потому что он уже не подросток, но он вздрагивает, он берёт Майкла за запястье и на секунду сжимает его, он убирает его руку; только после этого оно продолжает, — мне понравилось целоваться. — Хорошо, — говорит Мартин, пытаясь звучать бодро, но выходит, скорее, неуверенно, но хотя бы не ужасно жалко, — так может чай тебе тоже понравится, если ты хотя бы попробуешь его. Он берёт свою кружку (ничего не проливая, что сейчас кажется большим достижением), и делает первый в своей жизни исключительно демонстративный глоток чая. Майкл смотрит, но его глаза следят не за чашкой, а за губами Мартина. Но, не отводя от него взгляда, оно всё-таки подносит кружку ко рту, и всё точно по-настоящему, потому что после этого он видит, как его губы блестят от влаги. — Ну что? — Я бы не сказало, что мне не понравилось, — отвечает Майкл, всё ещё не сводя взгляда с его губ, и, чёрт, Мартин уже должен был привыкнуть к тому, как оно пристально, как оно сосредоточено, но это не укладывается в его голове (он полагает, в противном случае Майкл было бы очень недовольно). Майкл всё ещё делает эти странные паузы, когда говорит; Мартин уже почти научился их предугадывать, — но я предпочитаю целоваться. Как часто люди целуются, Мартин Блэквуд? — Так часто, как хотят, — говорит Мартин, его голос звучит куда более расслабленно, чем он себя чувствует. Он делает ещё один глоток. — Тебе бы хотелось сделать это снова? — спрашивает оно, и Мартину кажется, что это должно быть очевидно, но не то что бы у Майкла много опыта в этой сфере. — А тебе? — говорит он вместо того, чтобы ответить на вопрос. — Да, — оно подходит ближе, прижимает его к тумбе, и Мартин, естественно, в первую очередь убирает свою чашку в сторону, чтобы не пролить ничего на пол. — Оу, — он кладёт свои руки Майклу на плечи, — ты имеешь в виду сейчас. — Да, — снова говорит оно, и его руки оказываются на бёдрах Мартина, а другая чашка, похоже, уже куда-то исчезла, и Майкл сажает Мартина на тумбу, но они стоят прямо перед раковиной, поэтому там практически некуда сесть, и он обвивает шею Майкла руками, чтобы не потерять равновесие; падать в раковину наверняка очень неприятно. Взгляд Майкла становится хищным (ещё более хищным, как у зверя, нашедшего то, что он хочет), и сердце Мартина бьётся быстрее, но не от страха. — Не прямо зде... — всё что он успевает сказать, прежде чем Майкл прижимает свои губы к его, и у него не остаётся возражений. Майкл гораздо увереннее сегодня, оно явно хочет снова испробовать всё, чему научилось вчера. Его губы раскрыты, и оно тщательно исследует рот Мартина своим языком, и он только туже обвивает свои руки вокруг шеи Майкла, и Мартину приятно покалывание от его рта. Оно отстраняется достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза, и говорит: — Я предпочитаю чувствовать вкус чая на тебе, — и это звучит так непреднамеренно мило, что заставляет Марина покраснеть. Он кладёт одну руку Майклу на щёку, другую немного ниже затылка, и снова притягивает его к себе для поцелуя, гораздо более мягкого, чем первый. Оно повторяет за ним, тоже кладя руку ему на щёку, и, когда Майкл не пытается углубить этот поцелуй, Мартин вдруг понимает, что оно следует его примеру, старается не спешить и оставаться настолько нежным, насколько возможно с губами и языком, которые ощущаются вот так. (Наверное, он мог бы попросить его воспринять что-нибудь другое, если бы захотел; но ему нравится знать, что он целует Майкла таким, какое оно есть на самом деле). — У меня хорошо получается? — спрашивает Майкл, когда они разделяются в следующий раз, и Мартин немного смеётся, всё ещё пытаясь отдышаться. — Да, — говорит он (и под этим, конечно же, подразумевает: «Я, возможно, умру, если ты не продолжишь,»), и Майкл снова соединяет их губы, и Мартина даже не волнует, как угол тумбы впивается ему в бедро, и всё проходит просто идеально, пока оно не проводит своими пальцами, недостаточно острыми, чтобы поцарапать, но достаточно, чтобы заметить, под его ухом, и он снова слышит голос Джона в своей голове: «Есть ли что-то, о чем тебе нужно мне рассказать, Мартин?», и, должно быть, что-то выдаёт его сомнения, потому что Майкл отстраняется и хмурится: — Что-то не так, Мартин? — Нет, — он трясёт головой, но Майкл лишь продолжает хмуриться, и Мартин не знает, почему вообще пытается соврать существу, которое и есть воплощение лжи, так что, чувствуя себя совершенно ужасно, он говорит. — Просто я волнуюсь за Джона, и мне кажется, что я предаю его, Майкл, потому что я здесь с тобой—я не хочу, чтобы ты ушло, очевидно, — (и ещё он волнуется, что это может быть не так уж и очевидно для Майкла, учитывая обстоятельства и то, что Майкл тоже часть этих обстоятельств), — но я никогда не хотел врать Джону. Он думал так раньше, когда подозревал нас во всём, а теперь я и правда это делаю. Ему бы это не понравилось. То, что я— — Наверняка, — перебивает оно, — то, чем ты занимаешься за пределами владений Наблюдателя, никак не затрагивает Архивариуса. — Если бы я встречался с человеком, то да, — ворчит Мартин, — но ты— — Не, — Майкл проводит одним пальцем вдоль полосы, которую оставило на его лице в их вторую встречу, дразня возможностью оставить ещё одну, — человек. — Ну да, — говорит Мартин. — И в любом случае дело не в Наблюдателе, а в Джоне. Это не одно и то же. Лицо Майкла принимает странное выражение, озадаченное и полное сомнения: — Архивариусу нет дела до тебя. — Это неправда, — с чувством говорит Мартин, и он верит в это, но укол от слов Майкла всё равно остаётся, — Джон не Гертруда, Майкл. Он заступился за меня перед Элиасом, хотя я этого не заслуживаю, и я соврал ему, потому что если я расскажу ему о тебе, то он—не знаю, что он сделает, но я— — Я никогда не просило тебя скрывать меня, — отвечает оно; это заставляет Мартина немного остыть. — Наблюдать, как Элиас Бушар не может что-то узнать, смешно, но ты сам сделал этот выбор. Мартин убирает руку Майкла со своего лица и смотрит ему в глаза; он не находит там ни намёка на обман, но не то что бы он правда верил, что может это определить: — Ты не будешь просить меня навредить Джону? — Нет, — улыбка на его лице даёт понять, что оно считает, что Джону не нужна помощь, чтобы навредить себе. Мартин бы отругал его, но это ведь правда так. — Или кому-нибудь ещё? — продолжает он вместо этого. — Только, — говорит Майкл, его большой палец болезненно впивается в то место на руке Мартина, где оно когда-то нарисовало себя, — куклам Я Не Знаю Тебя, — оно обнажает свои зубы, которые выглядят то человеческими, то значительно более острыми, — но я бы предпочло сделать это само. Мартин обдумывает этот ответ, ему кажется, что он не должен считать его достаточным, но он не находит в нём ничего подозрительного: — Хорошо, — говорит он. — Ты собираешься рассказать Архивариусу обо мне завтра? — спрашивает Майкл с лёгким любопытством. — Я пока не уверен, — Мартин отталкивает его назад, или пытается это сделать, и обнаруживает, что оно настолько же неподвижно, как кирпичная стена (вроде той, в которой оно поставило свою дверь сегодня). — Здесь неудобно сидеть, знаешь ли. Если хочешь продолжать целоваться, то лучше делать это в гостиной. Майкл неохотно соглашается, и Мартин потирает свои бёдра и зад по дороге в гостиную. На столике лежат книги, которых не было там раньше, но он не успевает их рассмотреть, потому что Майкл уже укладывает его на диван, прижимаясь к нему так, как хочет, и Мартину больше не слышится голос Джона, поэтому он хватает Майкла за джемпер и целует его. Когда-нибудь ему нужно будет пойти приготовить ужин, но пока— Из кармана Мартина раздаётся гудок, и он вздрагивает, цепляясь зубами за нижнюю губу Майкла, когда отстраняется, и оно издаёт отчасти довольный, отчасти раздражённый звук. — Если это снова Архивариус... — говорит Майкл, уже доставая телефон Мартина. — Он уже достаточно помешал нам сегодня. Мартин не пытается разобрать смысл этого предложения, просто хватает телефон, пока Майкл не успело воспринять его в небытие или ещё что: — Ох, — он чувствует, как бледнеет. Мартин отталкивает Майкла от себя, торопливо говоря, — это не Джон, Майкл, дай мне минутку, — и оно отодвигается, чтобы он смог нормально сесть. Мартин неуклюже подносит телефон к своему уху. Он отвечает на звонок: — Здравствуйте, это Мартин Блэквуд, — проводя рукой по своим волосам, будто звонящий ему человек может увидеть его. — Мистер Блэквуд, — говорит женский голос, — это медсестра Перкинс из дома престарелых «Ласковые руки». Я просто хотела позвонить вам, чтобы дать знать— — Что-то случилось? — перебивает её Мартин, весь на взводе; он чувствует на себе взгляд Майкла, но продолжает смотреть в стену. Медсестра Перкинс медлит, прежде чем сказать: — Да, но не волнуйтесь. Ваша мать немного споткнулась и упала сегодня, мы подумали, что она, возможно, что-то сломала, но её уже осмотрели, и она только немного ушиблась. Я просто хотела дать вам знать, что с ней всё в порядке, на случай, если она позвонит и будет утверждать обратное. Мартин сдавленно смеётся. Он не ведёт списка своих ошибок. Он совершает их так часто, что уследить просто невозможно. Но, что Мартин умеет, так это признавать, когда собирается совершить ещё одну. (В большинстве случаев. Но не всегда. Он и не подозревал, что работа в Институте будет такой большой ошибкой, хотя он не уверен, что—) (С этим теперь уже ничего не поделаешь, да?) Суть в том, что, когда Мартин говорит: — Могу я поговорить с ней? — он уже знает, что сейчас его высмеют. Нет, просто в клочья порвут. Он знает это. Но её день рождения через несколько недель, и у неё был тяжёлый день, и он может хотя бы попытаться. Медсестра Перкинс, похоже, ещё совсем новенькая, похоже, ещё не слышала об этом от своих коллег до этого звонка, потому что она не делает паузу, не отвечает ему, как обычно: «Я могу спросить у неё, мистер Блэквуд, но—», — и он не чувствует несказанного, но подразумеваемого: «мы знаем, что она не захочет говорить с вами». Мартин привык, что она отклоняет его звонки, уже не помнит, когда они в последний раз обменялись хоть парой слов. (Это неправда. Он прекрасно помнит, что это было два года назад, когда он отправил ей фотоальбом, который нашёл, подумав, что, возможно, она захочет его увидеть; она сама позвонила ему, чтобы накричать на него. Старая добрая мама.) (Когда Мартин позвонил ей в следующий раз, медсестра намекнула, что она сказала что-то особенно гадкое о нём, и он решил подождать подольше, прежде чем попытаться снова, но и тогда она отклонила его звонок.) (Старая. Добрая. Мама.) (Мартину хочется знать, что именно он сделал не так, чтобы хотя бы попытаться это исправить, но его мать ненавидела его годами, и если бы он мог решить эту проблему, то, наверное, уже сделал бы это. В основном, он продолжает пытаться потому, что у него нет никакой родни, кроме неё, и ему хочется хотя бы один раз нормально с ней поговорить, прежде чем она умрёт, всего один.) (Он хочет большего, но его мать уже больше никогда не скажет, что любит его. Не говорила уже лет двадцать. Не очень многообещающе.) Теперь Мартин ждёт, грызя ногти, усердно игнорирую взгляд Майкла, пока медсестра не возвращается: — Я подключу вас к ней, мистер Блэквуд, — и он выпрямляется. — Правда? — говорит Мартин удивлённо. Медсестра Перкинс растерянно отвечает: — Да? — О, — говорит он, теперь держа телефон двумя руками, сжимая его так, будто от это зависит его жизнь, — ох, хорошо, спасибо. Наступает тишина, и он ждёт щелчка на другом конце, прежде чем сказать: — Мама? Ты тут? — Мартин, — говорит она, и уже только по этому, по тому, как она произнесла его имя, он понимает, что этот разговор не пройдёт гладко. Но между «гладко» и «ужасно» есть большая разница, так что, может быть, ещё не все потеряно. Может быть, — чего тебе надо? — Просто поговорить, — Мартин морщится. — Много времени прошло. Как у тебя дела? Ему позвонят, если случится что-то серьёзное, что-то, о чем ему нужно знать, как сегодня, но ему не расскажут о мелочах. Нравится ли ей играть в лото, или смотреть хорошие фильмы, или— или—ох, Мартин понятия не имеет, что вообще нравится его матери. Он много раз пытался догадаться, но подозревает, что, даже если бы у него получилось подарить ей что-то, что должно ей понравиться, она бы всё равно сделала вид, что это не так, просто потому, что это подарок от него. Может, ей и правда было бы противно. С ней бывает сложно сказать. — Уж наверняка получше, чем у тебя, — её голос всегда был таким недовольным? И таким скрипучим? — Я встречаюсь с ке—у меня есть парень, — ляпает он, и Майкл не совсем мужчина (и вот он снова об этом), так что это не самое правдивое утверждение, но Майкл это хоть что-то, и это больше, чем было у Мартина раньше. У его матери вырывается смешок: — Неужели? — говорит она. — Ты нашёл кого-то, кто может терпеть всё твоё нытьё? Мартин резко вдыхает. Майкл кладёт одну руку ему на спину, широко растопырив пальцы; это немного его подбадривает: — Оно—он, — Майкл, скорее всего, считает, что оно выше человеческих представлений о поле, но Мартин не собирается объяснять своей матери, что возлюбленный, о котором он говорит, чудовище. Ему становится плохо от одной мысли о том, как она может отреагировать. Если она ему поверит, то, скорее всего, скажет, что неудивительно, что только чудовище и могло найти его привлекательным, и, возможно, даже будет в чём-то права, но он не хочет слышать этого из её уст. — Майкл не терпит меня. Он думает, что я интересный. — Тогда вы, наверное, не разговорами занимаетесь, когда вы вместе, да? — говорит его мать с такой поддельной лаской, что Мартин немного наклоняется вперёд, будто, сжавшись в клубок, сможет приготовиться к её следующему удару. — Или ты врёшь ему, как соврал, чтобы получить работу в той престижной библиотеке? — Мама, — говорит он, почти не замечая, как Майкл проводит рукой вверх по его спине, чтобы положить её ему на шею, — зачем ты вообще приняла мой звонок, если собиралась вести себя вот так? — Я подумала, что у тебя могла появиться дурацкая мысль прийти навестить меня, и хотела сказать тебе даже не пытаться. — Мама, пожалуйста, — говорит Мартин жалостливо, — скоро твой день рождения, и медсестра Перкинс сказала мне— — Медсестре Перкинс лучше не совать свой блядский нос в чужие дела. Лучшее, что ты можешь сделать для меня на мой день рождения, это оставить меня в покое. И потом она бросает трубку. Мартин швыряет свой телефон через всю комнату; он не плачет. Он отказывается плакать, уже достаточно слёз пролил из-за своей матери. Вместо этого он поворачивается и прижимается ближе к Майклу, кладёт свой лоб ему на плечо. — Что, — говорит оно тихо и угрожающе, как всегда угрожающе, — это было? Мартин до этого не рассказывал Майклу о своей матери. Это просто не всплывало. Они говорили о делах поважнее, да и он предпочитает не рассказывать о ней, если возможно. Это заставляет его чувствовать себя, как—вот так: — Моя мама меня ненавидит, — говорит Мартин немного опустошённо. — Она жалеет, что я родился. Всё в порядке, я должен просто отвязаться от неё. — Я радо, что ты был рождён, — говорит оно, и смешок Мартина больше похож на всхлип. — Кто бы ещё учил меня целоваться? — Что ж, — бормочет он, — хорошо, что я хоть для чего-то пригодился. — С тобой мне хочется учиться, — мурлычет Майкл, приподнимая его лицо, чтобы подтвердить свои слова. Не то чтобы это необходимо. Оно так быстро учится, как именно проводить кончиком своего языка по его нёбу, и что ему нравится, когда оно гладит его по затылку своими пальцами. Когда поцелуй заканчивается, Майкл говорит: — Вот. Мне нравится, когда ты выглядишь счастливым. Мартин сглатывает: — Ты что, читаешь романтику, пока меня нет, или у тебя от природы так хорошо получается? Довольно странный талант для чудовища, но всё в этой ситуации немного— — Что у меня хорошо получается? — моргает оно, и Мартин лишь трясёт головой и целует его снова, до тех пор, пока не перестаёт чувствовать своих губ. — Это был не ответ, — говорит Майкл. — Нет, — говорит Мартин, кладя свою голову ему на плечо, — это он и был. Оно издаёт звук, полный сомнения, а затем говорит: — Ты всё ещё несчастен. — Ага, — вздыхает он, — мама на меня так влияет. Она знает, куда бить больнее всего, так сказать. Мне кажется, она хочет убедиться, что я буду ненавидеть себя, прежде чем умрёт, но я уже привык к ней. — Ты ненавидишь себя? — Не знаю, — говорит Мартин, — иногда. Пальцы Майкла, гладившие его волосы, замирают: — Поднимайся. Мы пойдём на свидание. — Пойдём? — он поднимает голову, нахмуриваясь. — Куда пойдём? — Куда пожелаешь, — говорит оно. — В каком месте тебе всегда хотелось побывать, Мартин Блэквуд? — Мне всегда нравилась Франция, — Мартин неуверенно улыбается, потому что Майкл просто несёт какую-то чепуху, да? — но я не брал отпуск. Не могу себе позволить. — Деньги, — едко произносит оно, отвергая его тревоги. — Идём. — Ты же несерьёзно— Он не договаривает, потому что Майкл встаёт, поднимая его с собой, и движется в сторону двери. — О господи, ты не шутишь, ты правда собираешься взять меня во Францию прямо сейчас, да, — говорит Мартин быстро, взволновано и без какой-либо вопросительной интонации. Майкл странно смотрит на него: — Зачем мне шутить об этом? Он открывает свой рот и понимает, что у него нет ответа: — Незачем, — говорит Мартин, вздыхая с нежностью, и прижимает свой лоб ко лбу Майкла, пока он на подходящей для этого высоте. Ещё один шаг ближе к двери, и он приходит в себя, отталкивая Майкла и удивляя его настолько, что оно отпускает его; он приземляется на ноги. — Что-то не так? — говорит Майкл. — Я неподходяще одет, — говорит Мартин, чувствуя стыд от одной мысли идти на свидание одетым так, как сейчас. На нём старые вещи, вполне подходящие для работы, но точно не для вечера в—господи, он всё ещё не совсем осознал, что Майкл собирается провести его через дверь в другую страну. (Ему, наверное, стоит убедиться, что он не забудет кошелёк, да?) — Дай мне хотя бы переодеться. И, хотя Майкл выглядит озадаченным тем, почему это вообще имеет значение (ну конечно, как же иначе?), оно кивает.