что-то дивное и необычное

Собираться на работу после того, как он, кажется, часами (потому что это точно продлилось несколько часов) целовался с чудовищем, ужасно обыденное занятие. Даже несмотря на то, что это самое чудовище всё это время рядом, держит какую-то книгу в руке и следит за ним взглядом, пока он чистит зубы, и заваривает чай, и застёгивает рубашку; когда Мартин выходит из здания, то жалеет, что не задержался, чтобы поцеловать Майкла ещё раз. В любом случае, вся обыденность этого утра пропадает, как только он добирается до Института. В чём вся штука с Институтом—это великолепное старинное здание, соответствующее своим Георгианским корням и ничем не отличающееся (на первый взгляд) от любого другого исследовательского учреждения, гордящегося своей историей, и, несмотря на то, что небо было затянуто серыми тучами, когда Мартин впервые пришёл сюда на собеседование с Элиасом, он восхитился им, подумал, что в таком месте будет приятно работать. Теперь, когда Мартин смотрит на эту каменную кладку, то ему кажется (или, возможно, не кажется, откуда ему знать), что он видит чудовищ в каждой тени, и тени в каждом чудовище, и это, наверное, немного глупо с его стороны, потому что все чудовища внутри, а не снаружи. Если не считать огромное количество тех, которые всё-таки снаружи. Они повсюду, его работодатель один из них (когда эта мысль проскальзывает в его голове, он не знает, имеет ли в виду Элиаса или Наблюдателя), и его начальник тоже превращается в чудовище; и ещё одно сейчас в его квартире, и это—у него внутри всё сжимается, не из-за Майкла, а из-за подозрений Элиаса. Если он продолжит расспрашивать Мартина, то...ну, он совершенно не против врать Элиасу, вот ни капельки, но ему придётся стать гораздо лучше в этом. «Наверное, я могу спросить совета у Майкла, » — этой мысли почти достаточно, чтобы вызвать у него улыбку, и достаточно, чтобы заставить его расправить плечи и пойти вперёд. (Через несколько шагов Мартин перестаёт так делать, потому что люди могут начать спрашивать, почему он выглядит так, будто отправляется на войну, и, в каком-то смысле, всё так и есть, но он бы предпочёл, чтобы ему не пришлось неловко всё объяснять Рози.) (К тому же это вообще никак не объяснить.) Так что Мартин заходит внутрь, и спускается по лестнице, и идёт в Архив, будто ничего не изменилось. Там он находит Базиру, сидящую за своим столом, будто она никуда не отправлялась вчера с Джоном, и Мелани, которая морщится, просматривая показания. — Что-то мерзкое? — говорит Мартин вместо приветствия; он не хочет упоминать их прошлую ссору, поэтому решает просто о ней забыть, сделать вид, что её никогда не было. — Ага, — отвечает она, выглядя так, будто её желудок предложил ей проблеваться, но она сказала ему: «Иди-ка ты нахер, пожалуйста, » — здесь куча всего про—ну знаешь, кожу? Так что я подумала, что это может быть связано с Цирком, только здесь её, скорее, не сдирают, а сбрасывают, что как бы не совсем на них похоже. Мартин вздрагивает от отвращения, представляя эту картину: — Нет, — соглашается он, — скорее всего, это не Цирк. На стопке папок на его столе оставлена записка. Она написана аккуратным почерком, или таким, который мог бы быть аккуратным, и когда-то точно был, но, похоже, рука того, кто это написал, довольно сильно тряслась. В любом случае, Мартин узнает почерк Джона. «Мартин,» — написано там, — «это то, что мы смогли собрать в нашу вылазку прошлой ночью. Возможно, тут есть что-то полезное. Ты не против проверить их?» На краю листа есть приписка, которую Джон, похоже, зачеркнул несколько раз, прежде чем остановиться на: «Если у тебя будут проблемы с Элиасом, дай мне знать». Это согревает его сердце, но он тут же чувствует укол вины, как порыв ветра, пытающийся задуть свечу. Но записка даёт ему план на день. Более конкретный, чем ‘копаться в Архиве наобум в поисках чего-нибудь, что, возможно, им поможет, но, скорее всего, нет’. (Конечно, зная, как им везёт, гарантий, что вот это им поможет, тоже нет, но, может быть, он найдёт что-то стоящее.) — Джон здесь сегодня? — спрашивает Мартин, бросая взгляд на закрытую дверь кабинета. — Он попытался прийти, — говорит Базира. — Я заставила его пойти домой, чтобы поспать. Он вернётся позже. Следующие несколько часов проходят довольно спокойно, если не считать периодического мата Мелани из-за того, что она читает, и того, что Мартину кажется, что его скоро вырвет тем, что он съел на завтрак. Он сидит за своим столом уже второй час, когда чувствует, что в комнате появилось что-то длинное, и невозможное, и запутанное, и это бы заставило его улыбнуться, если бы он сейчас не читал показания, в которых ребёнка — разорвали на части, в общих чертах; он чувствует покалывание в своей руке, щеке, ладони, всех местах, где Майкл взяло и дало волю своим пальцам, и где Мартин не пытался его остановить. В полпервого Мелани встаёт, говоря: — Пожалуй, хватит этого на сегодня. Мартин, не хочешь пообедать с нами? Он сразу же узнает в этом предложение зарыть топор войны, и ему не то чтобы неприятно, но просто нужно сосредоточиться на других вещах: — Спасибо, — говорит Мартин, — но я не голоден. Может, завтра? Она пожимает плечами: — Как знаешь. Он один всего секунду. Дверь, которой не должно здесь быть, появляется в том же невозможном месте, что и в первый раз (и, возможно, все ещё находится в его гостиной), и открывается, как только Мелани и Базира выходят из Архива: — Мартин, — мурлычет Майкл, — ты остался ради меня? — Я подумал, что ты здесь, — говорит Мартин, не поднимая взгляда. Показания, которые он читает сейчас, заставляют его морщиться из-за обилия, эм, каннибализма. В них есть цирк, от которого, как ему кажется, всем лучше держаться подальше, но он не похож на Цирк Другого. Майкл наклоняется и смотрит через его плечо, его волосы задевают щеку Мартина, и оно говорит: — Прислужники Чрева всегда были глупцами. Сложно строить планы со всем этим...мясом. Совсем не как твоё Око. — Тебе обязательно называть его моим? Я же не соглашался на—погоди-ка, — Мартин поднимает голову, но не поворачивается. — Ты много знаешь обо всём, — он показывает взмахом руки на Архив вообще, — этом. Обо всех этих чудовищах. — Знание, — говорит Майкл с презрением. — Знания принадлежат Смотрящему, они никак не связаны со мной. — Ага, ладно, — говорит Мартин нетерпеливо, едва не закатывая глаза, — я знаю, что тебе больше по душе искажать правду, заставлять людей не знать то, что они знают, неважно, — (Майкл выглядит удивлённым, почти оскорблённым; он не обращает на это внимания), — но ты не могло бы рассказать мне об этом всём? Элиас не говорит нам вообще ничего полезного, и это может помочь остановить Цирк. Ты же просило меня это сделать. Их взгляды наконец встречаются. Майкл наклоняет голову и берёт его за подбородок. Удивление пропадает, и теперь оно выглядит любопытным. Оно не целует его, хотя ему показалось, что именно это оно и собиралось сделать (и ему очень этого хочется)(и не хочется, потому что они в Архиве)(и он не хочет, чтобы это тоже стало принадлежать Оку)(если сам Мартин — его собственность, включает ли это все его части?)(он очень надеется, что нет)(какие-то он бы хотел оставить для себя, другие — для Майкла): — Мартин, ты делаешь это ради меня, а не для своего хозяина? — Не знаю, — говорит он. — Дело в том, что я как бы...не хочу, чтобы наступил конец света? И вот, Майкл снова выглядит обиженным, будто ему даже в голову не приходило, что Мартин может хотеть спасти мир по причинам, никак не связанным с безграничными вселенскими ужасами. Оно проводит рукой по его волосам и медленно говорит: — Что бы тебе хотелось узнать? Мартин задумывается. Здесь внизу столько всего, и оно всё невероятно (настолько же, насколько оказаться в романтических отношениях с чудовищем с ножами вместо пальцев или пальцами вместо ножей невероятно); он вообще ничего в этом не понимает: — Как это всё работает? — Это, — говорит Майкл, смеясь и обвивая его туловище своими руками, и это точно помешает ему делать записи, но Мартин не собирается жаловаться. Просто прижимается щекой к ткани его джемпера и закрывает глаза, — вопрос с непростым ответом. Мы все...есть. — А-а, — отвечает он, — точно, это всё прекрасно объясняет, спасибо тебе огромное. Оно делает паузу, а затем говорит: — Это был сарказм, Мартин Блэквуд? — Именно. Вы все что? Майкл издаёт запутанный звук, чем-то напоминающий Мартину смесь кота и мусоропровода: — То, чего вы боитесь. — И кто—эм, что это за мы? Ты имеешь в виду Око и себя, и—о чём ещё ты упоминало, что-то о Матери Марионеток, и Ползучей Гнили, и вот сейчас, о Чреве или вроде того? — Да, — говорит Майкл. — И вы...прости, что? Я не понимаю. — Страх, — тихо говорит Майкл. — Столь же естественная часть мира, как ваше Солнце, появившийся из... ох, кто знает, как это случилось, я никогда и не должно было этого понимать, и я не смогу объяснить этого тебе. Главное в том, что вы создали нас, но вот что насчёт деталей...хм. Мартин убирает руки Майкла с себя, не обращая внимания на его недовольный взгляд. Оно ещё успеет полапать его позже. (От этой мысли он краснеет.) Он откапывает блокнот и находит в нём чистую страницу: — Ты сможешь как-нибудь упростить это для меня? — Нет, — Майкл садится на край его стола, — мы все слишком древние, чтобы быть простыми. — Об этом ты тоже раньше упоминало, да? Ты говорило, что ты старше той штуки из скворечника, которая пыталась забрать меня? — Страх искажения появился раньше страха мерзости, — его лицо принимает недовольное выражение, — незначительно раньше, но я всё же было первее. Мартин добавляет это к своим записям: — То есть, вы все — это разные страхи, да? Майкл кивает: — Мы все связаны друг с другом, некоторые больше других, но да, это... подходящий способ всё объяснить. Немного простоватый, полагаю, но всё же подходящий. Мартин сердито смотрит на него: — Не нужно говорить со мной так, будто я идиот, мне здесь и без тебя такого хватает. Майкл хмуро смотрит на него в ответ: — Я не подразумевало ничего подобного, — говорит оно. — Это всё сложно объяснить чем-то столь незначительным, как слова. Твоё описание ничем не хуже других, Мартин. — Оу, — он жалеет, что огрызнулся, не подумав; Мартин кладёт свою руку поверх его в качестве извинений, — прости. Тогда—прошлой ночью ты сказало кое-что о Гертруде, что она позаимствовала черты от каждого из вас, или что-то в этом роде? И сейчас ты говоришь что-то похожее, так что ты не могло бы просто дать мне список? Сколько вас всего? — Пожалуй, четырнадцать, — говорит Майкл тоном, намекающим, что оно правда, действительно не видит пользы от чисел, как и от времени. — Так думают некоторые из вас. Элиас Бушар считает нас таким образом, так делала и Гертруда Робинсон, и...другие. Мне кажется, первым человеком, взглянувшим на нас под таким углом, был один архитектор, — оно делает паузу, — Роберт Смёрк. Он называл нас Силами Ужаса. Ему удалось не погрязнуть ни в одном из нас. Он считал, что всё дело в равновесии. В конце концов это его не спасло, — оно улыбается, будто находит это очень смешным. Роберт Смёрк. О, Тиму это бы понравилось. Мартин оглядывается, будто Тим вдруг появится из-за какой-нибудь кучи показаний или как раз вовремя вылезет из люка в кабинете Джона. — Ладно, — Мартин вопросительно поднимает бровь, смотря на Майкла, — четырнадцать. И какие они? То есть, вы, — сложно правильно подбирать слова, когда говоришь о древних вселенских чудищах, Силах Ужаса (неважно), особенно, когда одно из них твой—парень? Майкл не мужчина, не совсем, просто приняло форму кого-то, кто им был, и у Мартина разболится голова, если он продолжит об этом думать. Майкл улыбается ему, обнажая все свои зубы: — Ты уже знаешь, отчасти. Почему бы тебе не рассказать мне? Тогда Мартин всё-таки закатывает глаза, но задумывается. Есть его так называемый хозяин: — Наблюдатель, — говорит он вслух, записывая ручкой в блокнот, — или Око, или как ещё ты там его называешь. Что это, когда ты боишься, что за тобой следят или... что про тебя всё знают? — Да, — говорит Майкл, запрокидывая голову назад, чтобы посмотреть на потолок, его губы растягиваются в чём-то отдаленно напоминающем ухмылку. Мартин постукивает ручкой по бумаге, задумавшись, и указывает на Майкла: — Ты, ты часть Спирали, Вьющегося Обмана, то есть, это страх... — он замолкает. Восприятие. Видеть то, чего нет, — ты страх сойти с ума или что со всем, что тебя окружает, что-то не так. — Да, — соглашается Майкл, выгибаясь так, что становится ясно, что в данный момент у него нет костей, — он это я, и я это он. Не все его части, но достаточно. Ну, это уже два: — Ползучая Гниль, — продолжает он медленно, — это страх болезней и жуков, да? И Джейн Прентисс была связана с ним? Майкл кивает: — Очень хорошо, Мартин. Мартин останавливает себя, прежде чем успевает неосознанно улыбнуться; это кажется немного неуместным, учитывая, о чём они говорят: — А другие, Мать Марионеток и Чрево? Что они такое? — Ах, — говорит Майкл, — Паутина и Плоть. Ваш страх потерять свою свободу и страх вашего скота быть использованным по назначению. Этот самый младший из нас. — Хорошо, — отвечает Мартин, считая свои записи, — это только пять. Какие ещё есть? — О, — говорит Майкл со всей расплывчатостью, которую можно ожидать от чудовища, считающего физическую форму необязательной. Оно слезает с его стола и исчезает между стеллажами, копается в них, казалось бы, наобум (здесь вообще можно делать это как-то по-другому?), возвращается с выбранными им показаниями и раскладывает их перед Мартином, — Мучительное Пламя, Удушье, Исход, Охота—это ваша Дейзи, к слову—Резня, Тот, что Одинок, Падающий Титан, Вечная Мгла, Я Не Знаю Тебя, — оно проводит пальцем по номеру каждого файла, останавливаясь на последнем. — Это, конечно же, Цирк. Страх неизвестного. — Полагаю, ты хочешь, чтобы я их прочитал и разобрался сам? — он вздыхает. — Нет, — говорит Майкл, — они для того, чтобы помочь тебе понять. Я всё объясню. Это Майкл и делает, и, когда Мартин заканчивает писать, у него уже болит рука. Возможно, ему стоит последовать примеру Джона, использовать кассетный магнитофон, но он не думает, что Майклу это понравится, и, если честно, он и сам к ним охладел. Они немного потеряли свой ретро шарм; всё меняется, когда узнаешь, что через них подслушивает (кормится?) какое-то богоподобное существо. Вообще, если так подумать, то удивительно, что здесь ещё не появился включённый магнитофон. Они иногда так делают, будто само Око хочет быть свидетелем происходящего— И ведь так и есть, да? Но не сейчас, пока Майкл здесь. Он потягивается, чтобы размять свои уставшие руки, и Майкл не спускает с него своих глаз. Оно выглядело и звучало так, будто это его забавляет, пока объясняло ему всё, но Майкл всегда такое. Он всё ещё пытается всё осмыслить и не может решить, какой вопрос ему следует задать дальше, когда Майкл бросает мрачный взгляд на дверь (настоящую) и исчезает (за жёлтой), лишь сжав его руку на прощание, и Мартину хватает времени только на то, чтобы схватить одни из показаний, выбранных Майклом (оно сказало, что эти о Мучительном Пламени) и сделать вид, что он совершенно ими поглощён. — Мартин, — говорит Элиас, и Мартин поднимает на него взгляд, надеется, что он не чувствует, как сильно сейчас колотится его сердце. Ему кажется, что его должно быть слышно даже в библиотеке. (В этом есть какая-то шутка, связанная По, но он слишком отвлечён, чтобы додумать её.) — Тебе что-то нужно, Элиас? Я тут просто, ну, ты понимаешь, — он указывает на показания. — Говорил с кем-то, — выражение лица Элиаса непроницаемо. Мартину нахмуривает брови: — Нет, — отвечает он, полностью в это веря, и, возможно, именно в этом лежит ключ к успешной лжи, — я ни с кем не говорил. — Ты был здесь не один, Мартин. Это я точно знаю. Ну, это уже ближе к правде, но Мартин с сомнением оглядывается и говорит: — Здесь никого нет. Ты разминулся с кем-то в коридоре? — Нет, — отвечает Элиас, каким-то образом давая понять одним словом, что он уже знает, что именно было здесь с Мартином, или, по крайней мере, хочет, чтобы Мартин так думал. — Джон предположил, что это Майкл шныряет по Институту, чтобы усложнить ему жизнь, и я признаю, что эту возможность нельзя исключать, но у меня есть другая теория. — Правда? — лицо Мартина остаётся спокойным. Прежде чем Элиас успевает поделиться своей (скорее всего, совершенно правдивой) теорией, раздаётся шум приближающихся шагов, и он издаёт раздражённый звук. Он отходит в сторону, как раз когда Мелани влетает через дверь, следом за ней заходят Базира и Джон, который сразу хмурится. — Оу, — говорит Мелани, тут же замечая Элиаса, — извини, ты пытался застать Мартина одного? Мы можем уйти на ещё один перерыв, если хочешь, Джон ещё не ел. У Элиаса получается превратить одну приподнятую бровь в выражение абсолютного презрения. — Ты не совсем то, что я ожидала от его проблемы с котами, скажу честно, — продолжает она, — но у всех свои вкусы, и должны же хоть кому-то нравиться конченые психопаты. Её слова сильнее бы ужаснули Мартина (хотя он и так уже достаточно ужаснулся, спасибо), если бы ему не казалось, что Мелани сказала это, скорее, чтобы выбесить Элиаса, чем всерьёз, и, судя по презрительному тону, в котором Элиас говорит: — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — у неё это получилось. Мелани невинно хлопает ресницами: — Я думала, ты знаешь обо всём, что здесь происходит. От этого улыбка Элиаса превращается во что-то неприятное, и не то что бы она была особо приятной до этого. — Элиас просто собирался рассказать мне о своей теории, — вмешивается Мартин, прежде чем один из них успеет сказать что-нибудь похлеще; он встречается взглядами с Джоном, и Архивариус хмурится сильнее, — про меня и—какого-то Майкла, да? — Элиас, — мрачно говорит Джон, — на пару слов в мой кабинет, пожалуйста. Мартин не позволяет себе трусливо опустить голову под тяжестью насмешливого взгляда Элиаса (на нём вчера весь вечер лежало чудовище, уж с этим-то он справится), пока дверь в кабинет Джона не закрывается снова. — Что вообще случилось? — спрашивает Базира, и Мартин трясёт головой. — Он решил, что я...не знаю, сговорился с врагом? Он этого не делал. Ведь так? Сговориться и целоваться довольно разные вещи, как ему кажется, хотя он в этом не эксперт, особенно учитывая обстоятельства. И он всё ещё делает всё возможное, чтобы предотвратить Неведение. Его цели не изменились, у него просто...появился дополнительный источник информации, вот и всё. Мартин нервно кусает свои губы. — С чего он так решил? — продолжает Базира. Мартин пожимает плечами: — Не знаю. Из кабинета Джона слышен спор на повышенных тонах, и Мартин чувствует новую волну вины. Через несколько минут Элиас, выглядя абсолютно спокойно, выходит из Архива, даже не взглянув ни на кого из них, и Мартин вскакивает на ноги ещё до того, как Джон успевает позвать: — Мартин. Когда Мартин заходит в кабинет, Джон уже выглядит просто измученным. Он опирается на свой стол руками, и его волосы выглядят растрёпанными, будто он даже не пытался привести их в порядок после того, как проснулся, и, несмотря на перемену в его чувствах, Мартину всё ещё хочется помочь ему причесать их. Джон говорит, одновременно серьёзно и устало: — Элиас очень хочет, чтобы я расспросил тебя о твоей связи с Майклом. — Я так и подумал, — отвечает Мартин. Из этого ему никак не выкрутиться, но если Джон правда этого хочет, то он не будет останавливать его. — Ты можешь, если хочешь. — Нет, — Джон трясёт головой, — нет, я уже поделился с ним своим мнением, и мне плевать, если оно ему не нравится. Я задам тебе всего один вопрос, но только если ты не против. — Давай. Джон наконец смотрит на него: — Есть ли что-то, о чём тебе нужно мне рассказать, Мартин? Этот вопрос не тянет так сильно, как некоторые другие; этот вопрос развязывает ему язык, но даёт уйти от ответа. В его словах нет ни капли лжи: — Нет, не думаю, — он продолжает, хотя вопросу, похоже, достаточно и этого: — Что бы там Элиас себе ни надумал, я точно этого не делаю. Я бы не стал предавать тебя. «Ведь так?» Джон слабо улыбается ему, и Мартин улыбается в ответ. «Возможно, я предам Элиаса. Но не Джона. Я не смогу так поступить». У Тима вряд ли бы нашёлся совет о таких отношениях, но в этот момент Мартин всё равно ужасно скучает по нему.