что-то дивное и необычное

Четверг просто... медленно проходит мимо него. Мартин всё время ждёт, что Элиас властно заявится сюда, чтобы поглумиться над ним, но этого не происходит, его день совершенно свободен от Элиаса Бушара. Базира и Мелани уже здесь, так что ему остаётся только пытаться разобраться с работой, которую Джон оставил ему. Он всё ещё в растерянности из-за книги про скотобойни, и, как раз когда Мартин над этим размышляет, его настигает тревожное (и, возможно, катастрофическое? не стоит преувеличивать, но—) осознание, что после того небольшого информативного занятия с Майклом, он вполне может знать больше обо всём этом, чем Джон. — Ёбаный в рот, — тихо говорит он, уткнувшись лицом в свои руки, но, похоже, всё же недостаточно тихо, потому что Мелани смотрит на него, приподнимая бровь. — Не хочешь поделиться со всеми? — Нет, — он всё ещё бормочет себе в руки. Это...кошмар. Мартин не жалеет, что попросил Майкла рассказать ему больше. Если он собирается встречаться с чем-то ужасающим и бескрайним (с маленькой буквы, потому что с большой это, оказывается, будет уже что-то совсем другое), то кажется правильным (настолько, насколько что-то из этого вообще можно назвать правильным) (старый добрый несовершенный язык), что он должен знать больше о подобных ему существах. Даже если знание — это противоположность того, с чем он умудрился связаться. Это больше по части его—агх—хозяина. Ему нужно много о чём подумать, но Мартин не хочет этого делать, но главное в том— Главное в том, что неважно, жалеет он об этом или нет, но это делает его уже довольно запутанную ситуацию ещё...запутаннее. Мартин вертит ручку в руке снова и снова, чувствуя себя всё мрачнее и подавленней с каждым оборотом. Если он спросит у Джона, что тот уже знает (или, может...Знает?), то Джон спросит у него, о чём он, это довольно очевидно, и Мартин не уверен, что может сорваться с его языка в таком случае. Но что, если Джон не знает? Если Мартин сидит сложа руки с информацией, которая действительно нужна Джону, потому что он, скорее всего, лучше представляет, что с ней делать, но Мартин не хочет...о, к чёрту всё, он не хочет рассказывать Джону о Майкле. Именно в этом всё дело. Ему нравится иметь что-то только для себя, и, каким бы надёжным Джон ни был в последнее время, он точно не воспримет это спокойно, и Мартину придётся придумать хоть что-то. Может, он поговорит об этом с Майклом, вдруг у него есть какие-то гениальные идеи. (А ведь он собирался вообще об этом не думать, по крайней мере, пока Джон не вернётся из...где бы они с Дейзи ни были.) Может, у него получится убедить Майкла устроить Джону такое же вводное занятие, как ему. Пытаясь представить, как бы это выглядело, Мартин почти смеётся. А потом он возвращается в реальность. У него ещё осталась работа, и он не сможет разобраться со всем этим сейчас. На какое-то время Мартин действительно возвращается к работе. Потом он начинает заниматься чем-то...работоподобным? То есть, он начинает искать информацию о Томасе Прайере, который никогда не давал им показаний, потому что не пережил своё столкновение с Искажением. С помощью их обычных методов ему удаётся найти в общей сложности семь Томасов Прайеров во всей Великобритании. Мартин просматривает их всех по-одному: баристу из Дарема, и ремонтника из Лидса, и мальчика лет восьми, который, наверное, делает большие успехи в начальной школе, и так далее, — пока он не доходит до Томаса Прайера, работавшего научным сотрудником в какой-то психиатрической больнице, и которого в последний раз видели в возрасте тридцати шести лет перед поездкой во Францию, из которой он так никогда и не вернулся. Есть несколько коротких статей о его исчезновении, просьбы его родственников (старшей сестры и младшего брата, чьи имена Мартин намеренно пропускает, потому что он не хочет знать) предоставить любую возможную информацию (и затем он возвращается назад и смотрит на их имена, запоминает Мирандер Прайер-Уелш и Энтони Прайера, потому что он не имеет права просто закрыть на них глаза, чёрт возьми)(и это никак не связанно с Наблюдателем, которому вообще лучше не лезть не в своё дело), которую они так и не нашли. Потому что находить нечего, его съела дверь, которая иногда-всегда-частично принимает форму человека с болезненным смехом. Может, ему стоит...может, ему ничего не стоит. Для Прайеров уже ничего нельзя сделать. Их брат умер и давно. Он чувствует огромное облегчение от того, что у Томаса Прайера не было жены или детей, и его тут же накрывает чувство вины. Это не делает ничего лучше. Этот человек всё ещё был убит тем существом, с которым Мартин намерен продолжать целоваться. Мартин, чувствуя вину и желание, смешанные вместе, приходит к выводу, что он, наверное, ужасный человек. После этого время течёт ещё медленнее, в последние часы рабочего дня проходя минута за минутой. Майкл снова ждёт его у ворот Института. Оно ловит Мартина за запястье ещё до того, как он успевает заметить его, притягивая Мартина к себе плавным движением, для которого он сам явно недостаточно грациозен, и он только-только осознаёт, что оно вообще здесь, когда губы Майкла оказываются у его уха, и оно говорит: — Скажи мне, куда бы тебе хотелось отправиться сегодня, Мартин Блэквуд? — обжигающим мягким голосом, который вызывает у него мурашки по всему телу. — Ох, — говорит Мартин, стараясь не обращать так много внимания на губы Майкла, и на его пальцы на своей талии, потому что это ужасно отвлекает, — я собирался просто пойти домой? (Будет удобнее продолжать трогать друг друга, если его кровать будет рядом) Оно издаёт звук, который тяжело описать (ну конечно), но он кажется Мартину неудовлетворённым, неполным, будто чего-то недостаёт. Он смотрит на Майкла с некоторым любопытством, прижимая тыльную сторону своей ладони к его щеке и дотрагиваясь своими пальцами до его кудрей: — Ты хочешь сводить меня куда-нибудь? — выражение лица Майкла так же тяжело для понимания, как и оно само. Майкл не отвечает ему, но Мартин говорит: — Ладно, — немного кивая и улыбаясь (он чувствует ужасную, чудесную боль в груди), и наклоняется вперёд, чтобы прижать свои губы к его коже, которая даже почти похожа на кожу, — дашь мне подумать минутку? Мартин так мало размышлял о путешествиях, они казались чем-то настолько далёким от него во всех смыслах, даже почти более чуждым ему, чем чудовища. Но, как и все, он видел какие-то места на фотографиях и думал: «Я хочу побывать там когда-нибудь,» — так что по дороге к двери Майкла (оставленной в том же месте, что и вчера) Мартин вспоминает такие места и останавливается на: — Может, в Брюгге? — Брюгге, — повторяет оно, будто пробуя это слово на вкус, дотрагиваясь пальцем до матово-чёрной ручки двери. Вот как оно выбирает, куда будет вести дверь? Майкл смотрит на него, наклоняя голову вбок, и дотрагивается до его тонкой серой рубашки, и он снова чувствует ту рябь, и вуаля: теперь одет в футболку с v-образным вырезом того же цвета, поверх неё надет мягкий тёмно-зелёный шерстяной кардиган, ткань его штанов стала, похоже, угольно-чёрным вельветом. Мартин не уверен, что за обувь на нём, только что она тёмная, и опрятная, и удобная. Он выглядит почти стильно. Он ведь даже не попросил. Мартин несколько раз открывает и закрывает рот, наверняка напоминая хорошо одетую рыбу, пока у него наконец не получается сказать: — Я попытаюсь не забыть свою обувь в этот раз, — и Майкл смеётся, протягивая ему руку, которую он берёт без лишних вопросов и сомнения, или какой-нибудь ещё ненужной болтовни. Брюгге оказывается таким же живописным и сказочным местом, каким он представал и на фотографиях (и в том фильме с Колином Фарреллом). Какое-то время они проводят на Площади Бург, где Мартин просто любуется архитектурой, пока Майкл (как ему кажется) любуется им. После они поднимаются на Белфорт со всеми его тремястами шестьюдесятью шестью ступенями. (Мартин пытался их считать, но перестал уже после восемьдесят четвёртой) И он уже немного запыхался к тому моменту, как они оказались наверху, в то время как Майкл даже не вспотело, и тогда Мартин позавидовал тому, что ему не нужно дышать. А затем он посмотрел на город с высоты и решил не обижаться на Майкла вообще ни за что. Оно привело его сюда, к этому великолепному виду, и Мартин прижимается к его боку и говорит: — Спасибо тебе за это, — и оно проводит своими пальцами по его волосам. Они остаются на вершине башни почти на полчаса, пока другие путешественники вокруг них приходят и уходят; после того, как он протащился по всем этим ступенькам, Мартин полностью намерен как следует насладиться этой экскурсией. В конце концов они, конечно, спускаются по тем же ступенькам, в этот раз Мартин даже не пытается их сосчитать. Его ноги будут ужасно болеть завтра, когда его мышцы успеют понять, что он с ними сделал. Наверное, он мог бы попросить Майкла сделать так, чтобы они не болели, но ему кажется, что он предпочтёт ощутить эту боль, чтобы иметь физическое напоминание о сегодняшнем дне. (Хотя, как знать, может, он передумает, когда всё-таки столкнётся с ней.) Они уже почти спустились, когда его желудок дал о себе знать достаточно громко, чтобы Майкл сказало: — Нам стоит найти, где поужинать, Мартин? — У меня вряд ли хватит на что-то такое, — замечает он, и оно смотрит на него так, будто пытается понять, было ли это шуткой. — Неужели ты всё ещё волнуешься о деньгах? — Эм. Да? Майкл вздыхает и терпеливо, с нежностью произносит: — Мартин, — и, несмотря на его возражения, ведёт его к уютному маленькому фермерскому ресторанчику, в который вряд ли поместится больше двадцати человек за раз. Со всеми этими маленькими статуэтками грибов повсюду и люстрами, отбрасывающими тени в виде узоров из листьев, это место выглядит так, будто взялось прямиком из какой-то книги сказок, и оно сразу же полюбилось Мартину. В меню, к счастью, есть и голландский, и английский, так что он может прочитать, чего бы ему хотелось, прежде чем Майкл закажет это для него на идеальном голландском, что сильно радует их официанта, добродушного пухлого мужчину, который, как сообщает ему Майкл (после вежливого разговора, показавшегося Мартину необъяснимо странным), так же является владельцем этого заведения. Майкл, конечно же, ничего себе не заказывает, только смотрит, как он ест. Наверное, эта ситуация была бы более неловкой, если бы он уже так не привык к чувству того, что на него смотрят, и Мартин точно предпочитает, чтобы на него смотрело Майкл, а не Наблюдатель. Он спрашивает, потому что ему кажется, что он должен это сделать: («Нельзя закрывать на это глаза, Блэквуд».) — Ты уже—то есть, ты когда-нибудь—было здесь раньше? — Нет, — говорит Майкл, не сводя с него глаз. Оно осторожно подбирает слова, держа свои руки совершенно неподвижно на столе, — у Падающего Титана есть определенные притязания на Белфорт. Мне бы не хотелось вторгаться на его угодья. — Оу. Это...хорошо, наверное? — (Да, он точно ужасный человек). — Да, — соглашается Майкл, — Титан сурово защищает то, что считает своим. — Звучит похоже на тебя, — говорит Мартин, и улыбка Майкла каким-то образом становится ещё шире. Затем у него появляется мысль (относительно?) похуже. — Нам вообще стоило туда подниматься? Он не рассердится? (Он не хочет, чтобы за ним охотилось ещё что-то, и он не хочет, чтобы что-то охотилось за Майклом, просто за то, что оно сводило его не в то место.) — Это маловажно, — говорит Майкл, и Мартин смотрит на него с сомнением, после чего оно добавляет: — Ничто не навредит тебе, Мартин. — Я не только о себе волнуюсь! — говорит он с большим беспокойством, чем собирался, и Майкл смеётся, а Мартин нет, и оно, должно быть, понимает, что он всё-таки не шутит. Нельзя сказать, что выражение лица Майкла смягчается, Мартин не думает, что это вообще возможно (даже его щёки только кажутся мягкими), но на нём мелькает что-то вроде удивления, а затем оно прикасается своими пальцами к тыльной стороне его ладони. — Я лишь сопровождало тебя. Титан навряд ли будет сильно против, а если и будет...то, полагаю, нам придётся поговорить. — Поговорить, — повторяет он в недоумении. — И как выглядит разговор между—вами двумя? — Я не смогло бы описать это, даже если бы попыталось, — говорит Майкл искренне, что, наверное, даётся ему с трудом. — Тебе нет нужды волноваться обо мне, Мартин. Это не убедило Мартина, но он решает больше не поднимать эту тему. Майкл, скорее всего, знает, что делает. (Скорее всего. Он на это надеется.) После того, как Мартин заканчивает ужинать, они возвращаются к двери Майкла, которая ведёт обратно в квартиру Мартина. (Которая после сегодняшнего смотрится немного неказисто, если честно. Может, ему стоит купить свечей, как-нибудь улучшить атмосферу.) Пока он разувается, на его телефон приходит сообщение, и он улыбается, видя, что оно от Джона: «У вас всё в порядке? Наша поездка идёт хорошо». В ответ он отправляет: «Всё чисто. Поездка идёт хорошо=Дейзи никого не убила? Или наоборот?» Ответ приходит, когда Мартин снимает свой зелёный кардиган и вешает его на крючок у двери (то есть, у его входной двери, а не у жёлтой), куда быстрее, чем он ожидал: «Ничего, что можно было назвать человеком». Мартину кажется, что из-за этого ему стоило бы нахмуриться, а не почти засмеяться, как сделал он: «Не забывай быть осторожным, ладно?» «Настолько, насколько это для нас возможно». Он уже на полпути к дивану, всё ещё пытаясь решить, стоит ли отправить ещё одно сообщение, когда Майкл обвивается вокруг него, как плащ, его губы прикасаются к коже чуть ниже уха Мартина, и у него вырывается тихий звук удовольствия, потому что это очень приятно, и он совсем не против: — Мартин, — шепчет оно, — мне бы хотелось поцеловать тебя сейчас. — Тогда тебе следовало назначить встречу заранее, весь мой вечер уже занят… — Мартин удивлённо смеётся, так и не договорив. Они уже не на полпути к дивану. Они на нём, он сидит у Майкла на коленях. Многообещающе. Очень многообещающе. Сбоку в кучку сложены подушки, которых у него точно никогда не было, Мартин в этом уверен, и ему, наверное, стоит спросить про них как-нибудь, но это может и подождать: — Знаешь, ты сегодня очень нетерпеливо. Майкл целует его, и после этого мало что ещё имеет значение. Сидя у него на коленях, Мартин старается запомнить всё, что делает его другим. Он замечает, что его колени находятся слишком низко, хотя ноги сгибаются там, где должны, и это немного жутко, но он не против. Пальцы Майкла покалывают его шею, как крошечные иглы, сама идея боли. Его кожа движется под руками Мартина (которые он нежно положил Майклу на щёки), будто оно и правда пытается стать той извивающейся штукой, которая уже почти пропала с его руки, или сопротивляется этому. (Он думает (очень-очень отдалённо) об осторожности и иронии во всех их проявлениях.) — Ты позволишь? — спрашивает Майкл в какой-то момент, сжимая края футболки Мартина своими пальцами, и оно уже видело, уже прикасалось к обнажённой коже его груди, когда он стоял перед ним в одном полотенце, и держало свою ладонь на его спине, пока он пытался заснуть; но сейчас этот вопрос всё равно кажется очень сокровенным. — Посмотрим, — говорит Мартин, хотя получается у него, скорее, что-то вроде «асмотрим», потому что сложно выговорить букву П, когда весь его рот почти онемел. — Посмотрим, — повторяет Майкл, и Мартин видит фрактальные узоры в его бледных глазах. — На что мы посмотрим? Руки Мартина скользят вниз с лица Майкла и к краю его джемпера: — На то, могу ли я тоже это сделать. Оно смеётся и ловит его запястья, наклоняясь вперёд, чтобы его ещё влажные после поцелуев губы оказались рядом с ухом Мартина, и говорит: — Да, Мартин, — и он готов просто утонуть в том, как оно произносит его имя, и никогда больше не всплывать. Они делают это по очереди, сначала Майкл тянет его серую майку с v-образным вырезом вверх до тех пор, пока ему не приходится поднять руки над головой, и Мартин оказывается по пояс голым на коленях у Майкла. Он уже сидел у Майкла на коленях, и оно уже видело его с голым торсом; но Мартину кажется, что две эти вещи ещё не случались одновременно. (Верно?) (Если и случались, то это точно не ощущалось так, как в этот раз.) Майкл разглядывает его так, будто никогда раньше такого не видело (наверное, для Майкла это тоже в новинку, возможно, даже больше, чем для Мартина), и голод в его взгляде вызывает у Мартина не страх, а ответный голод по чему-то, для чего у него нет названия: — Мартин, — говорит оно, только это и больше ничего, но и этого достаточно, чтобы Мартин почувствовал себя так, будто сейчас разорвётся. Его руки дрожат, когда он возвращает их к краю джемпера Майкла и начинает тянуть вверх. (Он хочет сделать это не торопясь, насладиться первым разом) (Он хочет поскорее покончить с этим, как когда срывают пластырь, чтобы он смог уже наконец увидеть) (В итоге он делает что-то среднее) Оно ему не возражает и тоже поднимает руки, когда дело до этого доходит, и затем он уже держит в своих руках этот зелёный джемпер, не зная, что делать дальше. Что просто нелепо. Почти смешно. Даже несмотря на ограниченное количество опыта между ними (Мартин не уверен, что когда-то вообще был более опытным из пары в этом плане до Майкла), это должно происходить само собой. Он сжимает джемпер в своих пальцах. — Буду честен, — говорит Мартин наконец, — я был не уверен, снимается ли твоя одежда вообще. Майкл радостно смеётся, и вместо того, чтобы почувствовать, будто оно смеётся над ним, Мартину кажется, что оно смеётся вместе с ним. — Ты думал, что она приклеена? — Откуда мне знать? — (Они, конечно, немного говорили об этом, но это же Майкл.) Теперь Мартин и сам смеётся, на его лице широкая улыбка, и он всё ещё не понимает, как ему может быть так хорошо с чем-то вроде Майкла, никогда не поймёт (и было бы неправильно, если бы он смог, не когда дело касается Майкла), но всё же, вот к чему это его привело. Вот к чему это их привело. Мартин откладывает джемпер в сторону и кладёт свои руки Майклу на плечи. На ощупь они как кожа. Грудь Майкла выглядит как любая другая грудь. Она такая же стройная, как всегда и казалась под одеждой, и его соски...ну, это явно соски, да? Нет вообще никаких волос. Наличие пупка - это, пожалуй, самое удивительное: — Могу я... — он чувствует себя немного безнадёжным, немного запутавшимся, но очень счастливым. — Я не знаю, что тебе нравится. — Как и я, — слыша голос Майкла, Мартин поднимает свой взгляд, хотя он всё ещё намерен внимательно рассмотреть, как оно выглядит с голым торсом, запомнить каждый дюйм. Пусть Элиас найдёт это у него в голове, если попытается туда заглянуть. — Помоги мне узнать. («Тогда давай найдём ответ вместе».) — Ты как-то сказало мне что-то подобное у меня во сне, — говорит он, и его лицо краснеет. — Правда? — Майкл звучит очень (остро) заинтересованным в этом, но мысль о том, чтобы описать свои сны существу, которое он в них видит, заставляет его нервничать. Он избегает этого, оставляя дрожащий, неуверенный в себе (в Мартине) поцелуй на челюсти Майкла (на ощупь она меньше похожа на челюсть, чем казалось). И ещё один на его обнажённом плече; Майкл издаёт довольный, подбадривающий его звук. Так что Мартин продолжает. Он совсем не продумывал это, знает только, что ему нужно много чего сделать, и он готов продолжать до тех пор, пока Майклу не надоест. (Или пока у него из носа не пойдёт кровь, что кажется вполне возможным. Он чувствует глухую боль в своём черепе, на которую ему, откровенно говоря, совершенно насрать.) Он покрывает поцелуями каждое из плеч Майкла, и основание его шеи, и его ключицы, а затем спускается ниже, для чего ему приходится всё-таки частично слезть с его коленей. Мартин уделяет много внимания его соскам, отчаянно желая узнать, затвердеют ли, как сделали бы его собственные. Это оказывается так, и оно выгибается с каким-то одобряющим, мурлычущим звуком, что многообещающе. К тому времени, как он прерывается, грудь Майкла уже покрыта его слюной, но оно не жалуется. Пальцы Майкла лежат на его плечах, всегда невыносимо близко к тому, чтобы порвать его кожу. Его губы уже болят, и его колени тоже не особо довольны, но Мартин ещё не закончил, продолжает оставлять поцелуи вплоть до живота Майкла, прижимая губы к коже, которая становится уже немного меньше похожей на кожу, и это уже у него вырывается звук возбуждения, когда Майкл хватает его за волосы, чтобы заставить его подняться. — Мартин, — говорит оно и тут же целует его, и руки Майкла лежат на его спине, и Мартин взвизгивает, когда они впиваются (вонзаются, руки Майкла вонзаются) в него, но не от возражения, ему приятно, по его спине стекает кровь и ему приятно, чёрт (он вообще дышит?) (ему должно быть приятно?) («я думал, мы уже покончили с этим «должно», Блэквуд,») и он отстраняется от поцелуя, вдыхая и всхлипывая, его собственные руки бесполезно стискивают( пытаются стиснуть)(скорее, хватаются за них) плечи Майкла, его волосы, всё, до чего он может дотянуться; всё заканчивается так же быстро, как началось, и когда оно говорит: — У меня хорошо получилось? — в ответе Мартина не хватает гласных. И согласных. Его язык не работает. Как и весь остальной рот. Он трясётся в объятиях Майкла, всё его тело дрожит, его лоб покоится на шее Майкла, их обнажённые груди прижаты одна к другой, и оно издаёт успокаивающие звуки наподобие «чшш, чшш», водя руками вниз и вверх по его спине. Ощущение того, как его раны становятся всё меньше и меньше с каждым прикосновением, ужасно странное. Даже после того, как его спина уже полностью зажила, Майкл продолжает расслаблено её гладить, и Мартину начинает казаться, что так он может и заснуть. — Это, — говорит он, когда дар речи возвращается к нему, — это было...боже, Майкл. — Тебе понравилось? Мартин выпрямляется, всё ещё сидя у него на коленях, и видит, что оно внимательно смотрит на него не с безразличием, как ему казалось до этого, но с чем-то вроде беспокойства. Хотя и в его собственном понимании. Он дотрагивается до губ Майкла, а затем наклоняется вперёд, чтобы поцеловать его, и оно отвечает на поцелуй, как научилось, повторяя за Мартином. — Я не уверен, — признаётся он после этого, потому что это было сильно, в сравнении с тем, как оно резало его до этого, — но я не против попробовать ещё раз, если ты захочешь. Когда Майкл улыбается, Мартин понимает, что это был верный ответ; когда оно снова целует его, он прижимается ещё немного ближе к нему. Чуть позже он ложится в кровать один, а Майкл остаётся на диване уже с чистыми руками и одной из своих книг. Мартин кинул свои вещи в корзину для белья, после того как обнаружил, что его раньше-джинсы-теперь-брюки не были в крови, как он ожидал, что его приятно удивило. Мартин засыпает, улыбаясь, думая о том, что ещё они с Майклом могут помочь друг другу узнать.