что-то дивное и необычное

Тим выбирает, в какой паб они пойдут, потому что только он действительно знает разные места (в отличие от Мартина, который обычно бродит вокруг и надеется не заблудиться, пока не находит что-нибудь, что посчитает подходящим). Здесь тепло и уютно, на первом этаже здания находится книжный магазин, а сам паб занимает второй. За большую часть столов поместится в лучшем случае три человека, вырезанные из больших кусков дерева столешницы выглядят тяжёлыми, а кресла смотрятся так, будто на них меняли обивку уже четыре или пять раз. Мартину сразу же тут нравится. — Правило первое, — говорит Тим, плюхаясь в зелёное кресло, узор на котором мечтает стать настоящим садом, — всё, что связано с Архивом, категорически запрещено, ладно? Мартин кивает, сейчас он готов согласиться практически на что угодно, и не говорить об Архиве — это довольно простая просьба: — А есть второе? В этот момент к ним подходит официант, и Мартин никогда не умел хорошо выбирать напитки, так что он позволяет Тиму сделать это за него, что, кажется, его радует; когда мужчина уходит, Тим начинает постукивать пальцами по столу: — Нет второго, — решает он и ухмыляется, и на секунду Мартину кажется, что напротив него сидит прежний Тим, — всё остальное разрешено. Я бы спросил, не хочешь ли ты советов по отношениям, но что-то мне подсказывает, что тебе они не очень-то нужны. Щёки Мартина краснеют, и он чувствует, как нагревается метка Майкла на его руке. Оно подслушивает их откуда-то? Наверняка Майкл по крайней мере приглядывает за ним, учитывая возросшую в последнее время склонность Мартина попадать в опасность; таковы уж риски работать в Архиве и при этом встречаться с чудовищем, он полагает: — Нет, — говорит он, — я... — Встречаешься с кем-то, — заканчивает за него Тим, вызывая у Мартина улыбку, и хотя технически это не совсем так, но всё равно достаточно близко к правде. — Ага, — говорит он, — у меня есть парень, и мы вместе уже какое-то время. Мартин не знает, в какой момент начались его отношения с Майклом. Они говорили об этом в тот первый вечер, когда целовались часами, но ему немного кажется, что они уже встречались и до этого. Весь тот случай с парком, мороженым и кровью, и— — Это же не Джон, да? — произносит Тим так, будто ему физически больно задавать этот вопрос, и Мартин пытается не засмеяться; и ещё он решает не заострять внимание на том, что Джон, наверное, тоже попадает под первое правило. — Нет, это не он. — Хорошо, потому что я знаю, что тебе— — Нет—ну да, но это не Джон. — Он нравился, но ты можешь найти себе кого-то— — Первое правило, Тим! — говорит Мартин, ужасно покраснев к этому моменту. — Его зовут Майкл, — произносить это вслух ужасно волнующе, и он ожидает, что Майкл тут же появится рядом с ним; к счастью, оно этого не делает. И в мире полно Майклов—ради бога, есть несколько чудовищ с этим именем, с которыми он знаком лично—так что, не то чтобы Тим сразу подумает о Майкле с огромными острыми руками и адскими дверями. — Майкл, — Тим немного наклоняется к нему со всё более лукавым выражением лица. Мартин предпочитает это злобе или безразличию, — и этот Майкл любит пускать в дело свои зубы, как я понимаю? — Я не собираюсь тебе это говорить, — говорит Мартин возмущённо, но смеясь. — Тебе не нужно мне ничего говорить, я видел доказательства своими глазами, — хмыкает Тим. — И правда, ох уж эти коты. Мартин чуть не давится воздухом: — Мне с ним нравится. Он показал мне кучу новых вещей, — (оу, он не мог сказать это как-нибудь по-другому?), — вроде—мест, в которых я не был раньше, я об этом. — Только мест? — уголок губ Тима приподнимается. — Похоже, у тебя всё хорошо. — А у тебя нет, — говорит Мартин до того, как успевает передумать. Что-то мрачное мелькает на лице Тима: — Первое правило, — прежде чем Мартин успевает совсем упасть духом, Тим продолжает. — А теперь, нам не нужно поговорить о безопасности, и согласии, и— — О боже, — Мартин закрывает своё лицо руками, пытаясь не засмеяться. — Нет, нам вообще не нужно, я знаю, что делаю, — ну, по большей части. Он точно не волнуется о том, что Майкл сделает с ним что-то непоправимое. Его кожа сейчас не в самом лучшем состоянии, но он сам просил этого прошлой ночью, хватая руки Майкла и с силой прижимая их к своей груди; оно зализало самые глубокие порезы перед тем, как они легли спать, и оставило после этого достаточно следов, чтобы порадовать себя, будто помечало свою территорию. — Никогда не думал, что тебе такое нравится, — говорит Тим. Если бы было возможно закрыть своё лицо ещё больше, Мартин бы это сделал: — Нам обязательно говорить об этом? — Думаю, да, это чертовски весело. Его спасает официант, принёсший их выпивку, и после того, как Мартин заказывает чипсы и сэндвич, он выпивает столько из своего стакана, сколько может за раз. Тим выглядит немного впечатлённым этой попыткой: — Должно же быть хоть что-то ещё, о чём мы можем поговорить, — это не нарушает первое правило. У Мартина на языке вертятся слова о Неведении, вопросы о том, чем Тим занимается, когда приходит в Архив после закрытия, когда все остальные сидят дома, как нормальные люди (не то чтобы кто-то из них действительно нормальный, и Мартин начинает сомневаться, были ли они такими вообще), правда ли он в порядке, есть ли что-то, что Мартин может сделать, чтобы помочь; и он не может сказать ничего из этого, потому что не хочет, чтобы этот разговор закончился раньше времени, не хочет отпугнуть Тима раз и навсегда. Первое правило это не такая уж маленькая просьба, как Мартин подумал сначала. — Чем ты занимался в последнее время? — спрашивает он, потому что это самый безобидный вопрос, который Мартин может придумать, и он передаёт Тиму возможность вести разговор; он чертовски надеется только на то, чтобы Тим не вернул их к теме половой жизни Мартина. — Да ничем особенным, — голос Тима становится немного отстранённым. — Ты ни с кем не встречаешься? — интересуется Мартин. — Бывает иногда, — рука Тима крепче сжимает стакан. Мартин волнуется о Тиме так же, как раньше волновался о Джоне, как всё ещё волнуется о Джоне. Постоянно есть это чувство страха, даже (или особенно?) когда он не знает, чего боится, и может часами или даже целыми днями почти не замечать его, но оно всегда есть, и Мартин не знает, что с этим можно сделать, потому что они все застряли в Институте. Поможет ли он или навредит Тиму, если расскажет, что они буквально привязаны к какой-то ужасной жуткой силе, которая правит их местом работы и является самим страхом, тоже в самом буквальном смысле? Он не думает, что Тиму вообще может быть сильно хуже, чем сейчас. Мартину приходится практически физически сдерживать себя, чтобы не выболтать ему всё. — Хорошо, — говорит он, потому что не знает, что ещё тут можно сказать. Это—странно, сидеть здесь с Тимом, зная столько вещей, о которых он не подозревал раньше, по-настоящему знать, как это всё устроено. Мартин никогда не проводил особенно много времени вместе со своими коллегами до того, как всё в их жизнях стало невозможно странным, и теперь у него совершенно иное понимание слова "возможно", и всё это каким-то образом выливается в то, что он не знает, как общаться с Тимом, пока они здесь. Он бы предпочёл, чтобы они не обсуждали его новообретённую половую жизнь всю ночь. Господи, Тиму вообще будет дело, или уже слишком поздно? Нет, нет. Мартин думает, что Тиму точно будет дело. Иначе с чего бы ещё он был так зол? Тогда Мартин решает говорить прямо: — Я не знаю, что могу тебе сказать. — А есть что-то, что ты хочешь сказать? — голос Тима звучит расслабленно, но к этому моменту он уже сжимает стакан так сильно, будто пытается его сломать. ("Давай, Блэквуд, ты столько времени проводишь с Майклом, ты можешь не быть тряпкой и с Тимом.") — Кучу всего, — говорит он мягко, потому что ему кажется, что так это прозвучит более резко, — но ты мне не позволяешь. Тим потирает переносицу своей свободной рукой: — Ладно. Погоди, — он привлекает внимание их официанта (Мартину кажется, что у Тима никогда не было проблем с тем, чтобы привлечь чьё угодно внимание), и мужчина снова идёт в их направлении, держа под рукой пустой поднос; Тим заказывает ещё три пива и одно виски и говорит, что, если в какой-то момент у них закончится выпивка: — Принесите мне ещё два. — Эм-м, — говорит Мартин, — я не— — Это всё для меня, — проясняет Тим, — потому что мне кажется, что мне лучше быть пьяным для этого разговора. Первое правило остаётся в силе, пока я не закончу свой второй стакан, ага? Так что Мартин ждёт, болтая с Тимом о том о сём; а затем, когда Тим делает очень глубокий вдох, кладёт свои руки на стол и говорит: — Рассказывай мне свою блядскую страшилку, — Мартин начинает говорить по-настоящему.                                     

***

— Твой Майкл знает, что ты буквально работаешь в чудовищном музее? — спрашивает Тим, подложив руки под голову. Он опустошил уже четыре стакана, а Мартин всё ещё тянет с первым. Его вдруг охватывает желание потрогать волосы Тима и узнать, настолько ли они шелковистые, как ему всегда казалось, но это не что-то романтическое, Тим никогда не привлекал Мартина в этом смысле, даже несмотря на то, что он ужасно хорошо выглядит, скорее, как знак дружеской...поддержки, что-то в этом роде. Люди вообще так делают? Мартин решает, что да, и неуклюже гладит Тима по голове, и тот расслабленно вздыхает, так что, похоже, он не против: — Майкл...своего рода эксперт в таком, — говорит Мартин. Возможно, даже произносить его имя уже слишком рискованно, вдруг Элиас не пожалеет усилий заглянуть Тиму в голову, но Тим сейчас ужасно пьян, Мартин надеется, что это помешает Элиасу хоть что-то понять. Даже если он сказал это и до того, как Тим напился. Теперь уже немного поздновато волноваться об этом. Тим смеётся, или икает, или всхлипывает; Мартин не уверен: — Ну конечно, — отвечает Тим едко. — Тим, — говорит Мартин, всё ещё гладя его волосы, которые и правда такие мягкие, как он ожидал. Их официант наблюдает за этим с чем-то вроде зависти, что кажется нелепым, учитывая, в каком состоянии сейчас Тим, и Мартин не собирается убеждать незнакомого человека, что просто пытается успокоить своего друга. (Он не уверен, получается ли у него? Ему никогда не приходилось успокаивать друзей раньше, так как для этого прежде всего нужны друзья.) В любом случае, этому официанту правда стоило бы радоваться, что он не знает, что тут происходит, — думаю, тебе уже хватит? — Не согласен, — Тим всё ещё говорит внятно, это уже что-то. — Думаю, мне нужно выпить весь бар. Мартин вздыхает. Он не может отправить Тима домой в таком виде, и хотя Майкл, скорее всего, могло бы сделать что-то, чтобы его отрезвить, паника, к которой это приведёт, почти наверняка лишит это всякого смысла: — Тим, — говорит он снова, — я думаю, тебе стоит пойти ко мне и выпить чашку чаю. — Чай ничего не исправит, Мартин. — Я и не пытаюсь исправить это всё сейчас, — говорит он пылко, подавляя свою обиду на то, с какой злобой Тим это сказал; ведь на самом деле она направлена не на него, да? — Я пытаюсь помочь тебе. Не то чтобы Мартин мог что-то сделать с похмельем, которое однозначно будет у Тима завтра утром. Для этого уже слишком поздно. Он зовёт их официанта, чтобы тот принёс счёт, и Тим настаивает, что оплатит его сам, потому что он практически весь его, после чего наступают несколько минут бурного флирта, в конце которых Тим оставляет мужчине свой номер. Мартин закатывает глаза, потому что некоторые вещи правда не меняются (к этому моменту флирт уже, наверное, как защитный механизм для Тима, клочок обыденности), а ещё потому что официант одаривает его ликующим взглядом, будто он победил, что просто смешно сразу в нескольких смыслах. Лестницы становятся настоящим приключением, пока Тим в таком состоянии. Сначала им нужно осторожно спуститься по одной, чтобы сесть в такси, а потом подняться по другой, чтобы дойти до квартиры Мартина. Это заставляет его тосковать по двери Майкла и думать о том, насколько проще было бы воспользоваться ею, если бы это не усугубило состояние Тима. У Мартина ушло какое-то время, чтобы привыкнуть проходить через жёлтую дверь, и он всё ещё дрожит и не может сделать этого один, он не собирается ни с того ни с сего подвергнуть этому Тима, даже если у них уходит больше времени, чем хотелось бы, на подъём по лестнице. Блядь. Мартин чуть не спотыкается прямо на лестничной клетке, когда вдруг осознаёт несколько вещей. Первая: на спинке его дивана сложено живое одеяло. Вторая: у него на кухне стоит ваза с...чудовищным цветком, или как ещё это назвать? Третья (и самая ужасная): дверь Майкла находится в стене его гостиной на постоянной основе. Он готов рассмеяться, но прикрывает свой рот рукой, потому что для этого уже немного поздно. Никто кроме них не видит дверь, когда они пользуются ей на улице, ему просто придётся надеяться, что сейчас это сработает по тому же принципу. Что до одеяла и цветка...с ними можно справиться. Было бы неправильным тихо помолиться чудовищу, с которым он встречается, да? Да. Мартин впускает их в свою квартиру и продолжает тянуть Тима вперёд. Он видит дверь, такую же яркую и живую, как и всегда, и ждёт крика или потока мата; ни того, ни другого не следует. Тим говорит: — Почему мы вдруг встали? — и что-то у Мартина внутри расслабляется. — Просто так, — врёт он. Мартин находит взглядом одеяло, которое никак не шевелится в данный момент. Его квартиру сложно назвать готовой для гостей, но здесь практически чисто, если не считать всей странной херни, которую Мартин забыл считать странной, пока не привёл сюда кого-то ещё. Он усаживает Тима более-менее прямо на диване, одаривает одеяло строгим взглядом (это вообще поможет? это же одеяло, оно не может видеть) и уходит заваривать чай. Цветок практически светится, и Мартин гладит его лепестки, пока ждёт, когда закипит чайник; цветок немного тянется к его руке, и он радуется, что оставил Тима в другой комнате. Криков, указывающих на излишне дружелюбное поведение со стороны одеяла, из гостиной пока не слышно. "Моя жизнь, — размышляет Мартин с некоторым смирением и довольно значительным количеством удовольствия, — просто пиздецки странная." Теперь, думает он, наливая чай, правда было бы лучше, если бы Тим сегодня переночевал здесь; сейчас не очень поздно, но он в худшем состоянии, чем Мартин когда-либо его видел, и это вроде как вина Мартина. В более широком смысле это вина Элиаса и Наблюдателя, но в этот конкретный момент времени и Мартина, и он не жалеет о том, что рассказал Тиму правду, но думает, не было ли какого-нибудь способа смягчить удар. Он кладёт на тарелку кое-какие из сладостей, купленных в Кэнроку-эн, которыми у него ещё не было возможности поделиться, и возвращается в гостиную, где Тим так и не двинулся с места. — Можешь занять мою кровать на ночь, — говорит Мартин Тиму, пока передаёт ему чай (осторожно, на случай, если пальцы Тима не такие ловкие, как обычно), но тот выглядит так, будто не слышит его. Вечер тянется, но они почти ничего не говорят. В итоге Мартин включает телевизор, делает громкость потише и находит какой-то фильм. Один раз он краем глаза видит, как из одеяла, потягиваясь, будто кошка, появляется стебелёк, и едва останавливает себя от того, чтобы не взвизгнуть от негодования, вместо этого тихонько его шлепая, но Тим, кажется, не замечает...вообще ничего, пока часы текут один за другим. В какой-то момент он всё-таки задаёт один вопрос, параллельно кладя кинцубу себе в рот: — Что это? — Кинцуба. Они японские. Тим рассеянно хмыкает, пока жует: — Заказал их где-то? Мартин отвечает многозначительным звуком. Он бы хотел быть искренним с Тимом, правда, хотел бы рассказать ему о Майкле и тех чудесных вещах, что оно для него сделало, но Мартин уже достаточно шокировал его для одного вечера, не нужно выплёскивать на него всё сразу. Ещё позже он ведёт Тима к своей кровати, к счастью, не заляпанной кровью. Тим засыпает, как только ложится; Мартин как можно тише находит футболку, чтобы использовать её как пижаму, возвращается в гостиную и устраивается на диване. Единственное одеяло здесь — это созданное Майклом, и он немного опасается полностью им укрываться, но ему придётся либо сделать это, либо снова встать и найти другое; он осторожно кладёт одеяло на себя и закрывает глаза. — Кажется, у твоего друга Тима сейчас...трудности, — говорит Майкл, и Мартин не уверен, когда оно, чёрт возьми, оказалось здесь, но он с облегчением прижимается к нему, не сумев сдержать свой смех от такого сильного преуменьшения. "Трудности" вполне подходящее слово, точно не хуже любого другого. Он думает о Тиме, спящем в его кровати, всё ещё напряжённо морщащем брови. — Я не уверен, помог ли или сделал всё хуже, — признаётся Мартин. — Я не знаю, как помочь ему. — Но ты этого хочешь? — рука Майкла скользит вниз по его груди, а одеяло начинает извиваться немного больше рядом со своим...создателем? Листья и цветы появляются и исчезают из ткани, и это заставляет Мартина ёрзать, прижаться ближе к Майклу. — Ну да, то есть...он уже довольно давно не в порядке, и он мой друг, — джемпер Майкла приятно трётся об его щёку. — Кстати, спасибо тебе за обычность. В смысле, за то, что спрятало дверь. Я рад, что он её не увидел. Оно тихо смеется; одеяло смеётся вместе с ним. Его рука сжимает одно из бёдер Мартина, и он не собирается просить Майкла разрезать его кожу, пока Тим спит в комнате неподалёку (Мартин уж точно не в таком настроении), но в том, куда оно кладёт свои пальцы, есть что-то дразнящее: — Всё совсем наоборот, милый. Я решаю, кто сможет увидеть меня. Ты достаточно близок ко мне, чтобы всегда меня видеть, если я появлюсь. Мартин не хочет думать о своей близости к отдельным Страхам в данный момент, так что в ответ он говорит только задумчивое: — Оу. Это...хорошо? — и Майкл говорит: — Да, хорошо. Сон приходит к нему, как первый шаг через жёлтую дверь.