что-то дивное и необычное

Мартину снится (в каком-то смысле) Кэнроку-эн. Он сразу же понимает, что это необычный сон, потому что Майкл повисло на нём, как надетое не по сезону пальто (какое время года вообще подходит для чудовищ?) (осень — это не слишком очевидно?), и в воздухе ощущается нечёткость, от которой Мартин чувствует себя легче. Дверь оказалась в сливовой роще вместе с ними, стоит между несколькими деревьями. — Я надеюсь, что ты не против, — говорит Майкл, проводя тыльной стороной своей руки по его лицу. Здесь, на его собственной территории (как кажется Мартину, потому что, что ещё это может быть?), эта рука находится в своей естественной форме, она огромная и на ощупь совсем не как рука; он всё равно машинально прижимается к ней, — я подумало, что позволю себе взять тебя сюда. Иначе тебя бы точно ожидали кошмары. — А ты знаешь это наверняка, да? — говорит Мартин любопытным, а не обвиняющим тоном. Он чувствует себя совершенно спокойно в саду. С ним просто не может произойти ничего плохого, когда Майкл так близко, повсюду вокруг него, как сейчас. Ему отчасти кажется, что оно повсюду вокруг него большую часть времени, учитывая его размах. Его партнёр (парень, пассия, какое бы из этих бесполезных слов не было ближе, ни одно из них не может по-настоящему описать это существо) это что-то с чем-то. — Ты был обеспокоен после твоего разговора с Тимоти Стокером, — после этого впечатляющего преуменьшения Майкл наклоняется ещё сильнее, так, что его губы касаются щеки Мартина, — я избрало для тебя более приятный путь. — Ты ужасно милое, — говорит он, и, хотя эта мысль посещала его уже несколько десятков раз, Мартин никогда раньше не говорил этого вслух. Ему всегда казалось неправильным говорить что-то такое—эм-м, чему-то такому. Но Майкл правда невероятно милое, и неважно, намеренно это или нет, настолько, что иногда Мартин едва может это вынести, ему кажется, будто он просто захлебнётся после того, как никто (и уж точно ничто) не был особенно добр к нему, и тем более так поразительно заботлив, уже очень давно. Майкл затопляет его чувства собой, словно это сущий пустяк, и оно, наверное, не имеет ни малейшего представления о том, как много это для него значит. Откуда ему знать? Мартин поворачивает свою голову, чтобы поцеловать его, и Майкл не отказывает ему в этом удовольствии, как и всегда. Несмотря на неудобный угол, в этом месте его шея не болит, это ведь не его настоящее тело, которое, предположительно, всё ещё лежит под одеялом с живой лозой на диване. Ему приходит мысль спросить: — Если Тим выйдет из спальни— — Он увидит одеяло с узором в виде лозы и тебя, спящего под ним, — Майкл делает паузу. — Если только не посмотрит по-настоящему, но я…не думаю, что он это сделает. Люди обладают исключительной способностью не замечать вещей, которые противоречат их представлениям о возможном. Мартин почти уверен, что весь его вид только что был оскорблён, но, в общем-то, всё, что оно сказало — правда. Хотя: — Даже прислужники Ока? Неприязнь мелькает на лице Майкла: — Сложно сказать. Случай вашего Архивариуса…любопытный, любопытный, — оно произносит «любопытный» так, будто у этого слова неприятный вкус, — но мне мало что известно о Тимоти Стокере. — Ты можешь просто звать его Тим, — говорит Мартин, а затем продолжает, в основном пытаясь убедить самого себя. — Он не заметил раньше, — иногда лучше скрывать всю правду. Ещё немного дольше. Может, Мартин всё ещё ведёт себя эгоистично, но если и так, то ему кажется, он вполне заслужил это. До этого он только и делал, что жертвовал собой в том или ином смысле, а теперь Мартин собирается провести столько времени, сколько сам захочет, с этим существом, которое решило, что он ему нравится, что оно хочет его. Какая-то (огромная, жалобная, требовательная) часть Мартина не хотела бы ничего большего, чем стоять здесь, в сливовой роще, и целовать Майкла, пока не наступит утро, но он выскальзывает из его объятий и, привлечённый давним любопытством, движется к двери. Мартин замечает странную рябь в воздухе, когда Майкл следует за ним. Она усиливается, когда он кладёт одну ладонь на дверь, стоящую саму по себе и обвитую цветами спереди; по пути они принимают спиралевидные формы. — Это будет как-то отличаться, если я сплю? — спрашивает Мартин, на что Майкл приподнимает одну бровь. Точно, расплывчатый вопрос. — Я имею в виду…эта дверь…за ней есть коридоры? Это реально? — Они настолько же реальные, как и всегда, — говорит оно, и Мартин думает, что это всё-таки был глупый вопрос. Реальность субъективна. Всё дело в перспективе. Но это сон, а в реальности (что ж) он спит на своём диване, и, возможно, во сне он сможет быть немного смелее. Его рука опускается на ручку. Майкл ничего не говорит. Так что Мартин поворачивает её. Оно не просит его остановиться. Он открывает дверь, стискивает зубы—делает шаг внутрь. И всё…нормально? Майкл стоит рядом с ним, держа одну огромную ладонь на его спине. Напольное покрытие, как всегда, жёлтое, хотя Мартин не уверен, того же ли оно оттенка (его воспоминания об этом месте размываются, когда он не здесь), а посередине тянется чёрный, шелковистый на вид ковёр. Пока Мартин стоит здесь, они возвращаются к нему—пронзительный ужас, который он чувствовал, когда они с Тимом оказались здесь в ловушке (но у него хотя бы был Тим, Хелен Ричардсон была здесь совсем одна всё это время), ускользнувшие от него воспоминания о том случае, когда он вошёл сюда один (но одновременно ощутил и не ощутил этого, потому что тогда он уже успел привыкнуть к Майклу, но это не смогло полностью предотвратить его страха и боли)—и его живот немного скручивает. Мартин опускается на колени, чтобы потрогать покрытие и ковёр; он обнаруживает, что они оба мягкие и приятные на ощупь, и у этого наверняка есть какая-то хищническая причина, которая должна его волновать, но не делает этого, не сейчас. Со стенами легче справляться, если не пытаться смотреть, что происходит с ними дальше по коридору. Сейчас обои почти чёрного, полуночно-синего цвета с узором в виде завитков. Когда он расслабляет свои глаза (что, похоже, эти коридоры поощряют), то видит среди них цветы. Электрические лампы ярко светят, и глаза Мартина не могут сосредоточиться на фотографиях и картинах, кое-где висящих на вбитых в стены гвоздях. В этот раз это не так невообразимо ужасающе, как он отчасти ожидал будет даже сейчас. Мартин бы не назвал это приятным, но ему не хочется сразу же развернуться и выйти обратно в сад. Или, знаете, сделать то же самое с криками. Мартин позволяет своим пальцам на ковре расслабиться и замечает, что Майкл смотрит на него с некоторой настороженностью. Он бы даже почти сказал с опасением. — Тебе не хочется, чтобы я был здесь? — после того, как оно не стало его отговаривать, ему и не пришло в голову, что, возможно, Майкл просто-напросто не хочет, чтобы он шёл удовлетворять своё любопытство. Что, возможно, оно не хочет, чтобы он это видел, хотя Мартина и не отпугнули все остальные его части. Почти. Не настолько, как, наверное, отпугнули бы хорошего человека. В этом месте лицо Майкла выглядит странно. Более странно. Оно меньше похоже на лицо, на смеющиеся губы, которые он целовал уже тысячу раз, ближе к фракталам. Мартин замечает странный шум в своей голове, когда смотрит на него, и если сосредотачивается на нём, то слышит тот самый уже знакомый ему смех: — Тебе здесь не понравится, — говорит Майкл, но несмотря на это его голос звучит всё так же мелодично, — тебе неприятна эта часть меня. Возражения Мартина так и не срываются с его языка, потому что оно не ошиблось. Сами коридоры остаются самой ужасающей частью Майкла. Здесь оно ест. Даже прямо сейчас. Но это не значит, что он не—он хочет научиться—если не любить их, то хотя бы не быть против, и это, наверное, не очень хорошо с моральной точки зрения, но мораль кажется ему не такой уж важной, когда он с Майклом, и технически прямо сейчас он внутри Майкла, так что (спокойно, дружок)—Мартин протягивает ему руку, хотя и не уверен, как этот жест будет воспринят. Оно опускается на пол рядом с ним. Даже когда они оба стоят на коленях, Майкл возвышается над ним (и в этом месте оно ещё выше, растянуто до нелепости), и Мартин обнимает его туловище своими руками и чувствует, как оно расслабляется, хотя он и не заметил, что оно вообще было напряжено: — Это всё ещё часть тебя, — говорит он в джемпер Майкла, — так что я хочу привыкнуть к ней. Как думаешь, всё в порядке, если я попытаюсь? Оно произносит: — Мартин, — так тихо, что ему почти кажется, что ему это почудилось. Он чувствует, как что-то вроде вздоха прокатывается по всему коридору, но это не может быть вздохом, потому что Майкл так не делает (у него проскакивает смутная мысль о ветре и сквозняках), и оно проводит рукой по его волосам, — я не знаю, всё ли будет в порядке. Но, думаю, мне бы хотелось, чтобы ты это сделал. После этого позволения уже Мартин делает глубокий вдох (может, во снах они ему и не нужны, но они всё равно нравятся ему как успокаивающая привычка, которой он предпочитает придерживаться, когда губы Майкла не прижаты к его); Мартин остаётся в сомнительной безопасности объятий Майкла ещё на несколько секунд, прежде чем отодвинуться, чтобы посмотреть в обе стороны коридора. Что он может сделать, потому что, оказывается, дверь исчезла. «Это нормально», — вынужденно напоминает Мартин себе, чтобы не начать неконтролируемо дрожать. Страх естественен здесь. Коридоры созданы из страха, ради страха и питаются им же. Но Майкл сейчас с ним, он не застрянет, если не захочет этого, всё в порядке. Майкл протягивает ему руку: — Мне повести тебя? (На секунду Мартин представляет, что оно приглашает его на танец.) (Ему любопытно, каково бы это было, танцевать с Майклом.) — Пока нет, — говорит он, но всё равно берёт его за руку. Это не так-то просто, когда руки Майкла такие вытянутые, но Мартин делает это не в первый раз, так что он уже научился. Мартин выбирает то направление, из которого они пришли (из которого, как ему кажется, они пришли) и Майкл не говорит ему этого не делать, так что он решает, что всё, должно быть, нормально. Мартин не знает, как долго они идут, и уж тем более как далеко. (Такое чувство, будто бы они прошли несколько миль). Коридоры тянутся дальше, и дальше, и дальше. Иногда его мысли возвращаются к Хелен Ричардсон; он не говорит об этом, ещё слишком рано снова упоминать об этом (о ней). (Такое чувство, будто они не сдвинулись ни на дюйм). Цвет обоев изменяется, но только когда он не смотрит прямо на них, на периферии его зрения. Несколько раз Мартин останавливается, чтобы как следует посмотреть на стены, когда ему начинает казаться, что они движутся назад или разламываются, от чего у него начинают слезиться глаза или болеть голова. Один раз он сильно чихает после того, как слишком долго смотрит на картину, на которой, возможно, изображено Майкл, а в другой оно заставляет его отвернуться, чтобы провести платком под его носом, и вот тогда Мартин замечает, что у него идёт кровь…и довольно много. Она стекает по его подбородку и кофте. Хорошо, что это сон. — Или из моего настоящего носа тоже идёт кровь? — спрашивает он. Майкл спокойно это обдумывает, прежде чем сказать: — Не так много, — выглядя совсем не удивлённым таким развитием событий. Оно наверняка видело вещи похуже. И делало вещи похуже. (С ним.) И делает вещи похуже прямо сейчас. (Не с ним.) — Чудесно, — говорит он. — Тебе нужен выход? — предлагает Майкл. Разумнее было бы сказать да. Вместо этого Мартин трясёт головой и продолжает двигаться дальше. Немного крови попадает ему в рот, несмотря на его плотно сжатые губы. Здесь она приобретает странный вкус, что-то ещё кроме обычного металлического привкуса. Когда он замечает кровавый след ноги на полу, то хватается за Майкла, чтобы оно остановилось вместе с ним: — Я хочу вернуться в сад. Майкл заводит его за угол, за которым оказывается дверь, будто бы ждавшая их здесь всё это время. Мартин проходит в неё. Его тошнит, как только он оказывается снаружи. — Чш-ш, — успокаивает его Майкл, гладя по спине, — ты очень хорошо справился, милый. — Воды, — хрипит Мартин. Перед ним появляется целый кувшин, что кажется ему немного лишним, пока он не выпивает две третьих его содержимого без остановки. Остальным он полоскает рот и выплёвывает, чтобы избавиться от кислого послевкусия. Мартин вытирает кровь со своего лица рукавом. Майкл усаживает их обоих под деревом, и он закрывает глаза: — Я не чувствовал, что мне было плохо раньше? То есть пока мы всё ещё были там. По крайней мере, не в этом смысле. Не было никакой желудочной кислоты, слишком активно дающей о себе знать. Ему кажется, что его может вырвать ещё раз, и он думает, чем его вообще тошнит, учитывая обстоятельства; Мартин решает не задумываться об этом слишком сильно. — Возможно, тебе нужно какое-то время, чтобы к этому привыкнуть, — говорит Майкл, и он вздыхает. — Я просто посижу здесь немного, если ты не против. — Можешь не торопиться. Мартин не знает, возможно ли уснуть во сне, но ему кажется, именно это с ним и происходит.

***

Первое, что Мартин делает утром, обнаружив себя на диване одного, это складывает живое одеяло и убирает его подальше, всё время не переставая извиняться. У него на лице, под носом, кровь; немного, но всё равно больше, чем ему хотелось бы видеть у себя на лице с утра пораньше, так что он смывает её в ванной. (Ладно, он смывает то, что осталось после одеяла, а это значит, что её было больше, и естественно одеяло захотело её попробовать. Чудовищное яблочко от…чудовищной яблоньки? Его словарный запас правда для такого не подходит.) (Слова для такого не подходят.) Тим, кажется, пока не в сознании, так что Мартин решает приготовить завтрак. На столе стоят два бумажных стаканчика из кафе в нескольких кварталах отсюда. Очевидно, откуда они здесь взялись, но— Он делает глоток из одного и обнаруживает, что кофе всё ещё горячий: — Спасибо, — говорит Мартин, предполагая, что Майкл где-то в пределах слышимости. Оно наверняка спряталось где-нибудь неподалёку до тех пор, пока Тим не уйдёт из квартиры. Сам Тим появляется, когда Мартин достаёт упаковку яиц и плотный белый хлеб, который начал держать в морозилке (только хлеб, не яйца) (потому что он не хочет, чтобы его хлеб вдруг стал одержимым и начал плесневеть ему на зло, что звучало бы глупо, не будь вся его жизнь сущим кошмаром, и он отказывается позволить чудовищам испортить для него даже хлеб). Тим выглядит потрёпанным, с таким потерянным, задумчивым выражением лица, и его голос хрипит спросонья: — Извини, что оставил тебя без постели. — Ничего, мне несложно, — говорит ему Мартин, и это правда так, учитывая, что его спина не почувствовала, что лежала на диване, который пока ещё не разваливается, но точно стремится к этому. Он указывает на стол, — Вот кофе. Конечно же, Мартин не будет упоминать о том, что Майкл сходило за ним. Он может упомянуть это позже, когда расскажет Тиму всю остальную правду. ("Оно не может быть таким уж плохим, — скажет он, — оно взяло тебе кофе как-то раз. Разве ты не думаешь, что это было мило с его стороны?") ("Да, ещё оно поймало тебя в свои адские коридоры, я знаю, я был там с тобой".) Тим плюхается на стул и медленно тащит кофе к себе. Он отковыривает уголок наклейки из кафе ногтем. Тогда Мартин замечает, что на ней нет номера заказа. Только нечто, выглядящее как куча разных знаков, написанных друг поверх друга. Тим делает глоток и устало вздыхает. — Я готовлю завтрак, — говорит Мартин. Пусть Тим собирается с мыслями столько, сколько ему нужно. Мартин понятия не имеет, о чём тот может сейчас думать. Он ставит сковороду нагреваться на плиту и разбивает яйца, смешивает их с молоком, ванилью, корицей, пока Тим как на иголках сидит у него за спиной: — Надеюсь, тебе нравятся гренки. Другие вещи у меня не очень получаются. Мои омлеты всегда превращаются в болтунью. Тим тихо смеётся: — Омлеты это всё равно яичница для показушников. Гренки…я не против. Молчание продолжается. — Что это за цветок? — спрашивает Тим, и Мартин чуть не роняет гренку, которую переворачивает. Вышеупомянутый цветок, тёмно-сапфирового синего цвета, стоит так же гордо, как и всегда, не делает ничего необычного. Но Тим всё равно смотрит на него, прищурившись. — Я вообще-то и не знаю, — говорит Мартин, и ему кажется, будто он соврал, хотя это не так. Затем он превращает это в ложь: — Продавщица в магазине говорила мне, но я не запомнил. Он мне просто понравился. — Сложно ухаживать? — Не особенно, — Мартин кладёт их завтрак на тарелки и ставит их на стол. Кофе всё ещё горячий; горячее, чем должен быть, полагает он и начинает обдумывать, как бы лучше выразить свою благодарность за это позже. Тим вяло тычет свои гренки вилкой. Он говорит: — Знаешь, у меня был младший брат. Мартин напрягается: — Я не знал, — отвечает он. Тим никогда особо не говорил о своей семье, впрочем, как и Мартин; это практически запретная тема в Архиве. — Хм-м, — Тим склоняет голову над своей тарелкой. Он кладёт кусок себе в рот, прожёвывает и проглатывает, — Дэнни. Он был…ну, он был удивительным. Он бы тебе понравился. Он всем нравился. Я любил его, — эти слова наполнены такой глубокой, опустошающей горечью, что Мартин не представляет, что ему с этим делать. — Прошло уже—господи, почти четыре года. — Четыре года с чего? — спрашивает Мартин настолько осторожно, насколько возможно. Ему кажется, этого недостаточно; ему кажется, что всей осторожности мира не хватило бы. — Я не мог перестать думать о нём вчера вечером, — говорит Тим, будто бы вообще его не слыша, — когда ты рассказал мне о Неведении и… Цирке. Я вспоминал о Дэнни, и Королевском Театре, и том блядском клоуне, — он кладёт ещё один кусок себе в рот. Он говорит, похоже, сам себе: — Стоит ли? — Стоит ли… — Мартин откладывает свою вилку в сторону, — Тим? Услышав свое имя, он наконец поднимает взгляд. Его глаза все красные; его глаза полны слез: — Дэнни, ему нравилось исследовать заброшенные здания. Я жалею, что он вообще увлёкся этим. Из-за этого я и попал сюда. В Институт. Я был полностью доволен своей работой в издательском деле, а потом узнал, что чудовища существуют. — Как ты это узнал? — спрашивает Мартин, и в этот раз Тим отвечает на его вопрос историей. Из неё могли бы получиться показания, если бы сейчас между ними вместо гренок стоял кассетный магнитофон. Тим рассказывает ему о существе, которое украло лицо его брата, но никогда не было им, скорее всего; он рассказывает о клоуне, Гримальди, если это вообще был Гримальди, а не…что-то ещё; он рассказывает о своих поисках ответов о Смёрке и цирках, о том, как сменил работу. Наконец, Мартин говорит: — Мне так жаль, — и по лицу Тима расползается несчастнейшая из всех улыбок, что он видел от него. — Ага, — отвечает Тим, — мне тоже. — Мы выслеживаем Цирк, — говорит Мартин, когда их последние слова уже успевают раствориться в тишине. — По крайней мере, мы пытаемся. Думаю, ты сможешь отомстить, если захочешь.