Ожидания и реальность

Остаток медового месяца пролетает, как один день (ну, максимум два!): они купаются, загорают, пьют, едят, едут в те самые пещеры, умудрившись чудом выбить место в одной из групп, и Ной залезает во все уголки и цепляется за удачно свисающее растение на выходе, отказываясь, собственно, уходить, а Джесс хохочет и тащит его прочь, конечно же, потому что лучше всех знает, что он шутит. — Я тебя люблю, — бормочет ему Ной в полусне в последнюю ночь перед отъездом, повторяет с утра, повторяет еще так много-много раз после, даже Малышка на шее перестает реагировать на эту фразу, а вот Джесс каждый раз отвечает. Как будто знает, что Ною реально нужны эти слова. Эти подтверждения. Наверное, он знает. Ной улыбается и спит у него на плече до самого города, потом бессовестно дрыхнет на пассажирском сидении, свалив и дракона, и лиану на заднем. Они, кстати, полностью довольны обществом друг друга, Персик на нее даже не охотится, только иногда прижимает лапой, когда Малышка расходится совсем, но в машине — нет. Перед тем, как Ной отключается окончательно, он успевает увидеть (и даже похихикать над этим), как лиана сворачивается у дракончика на голове, а тот обреченно выдыхает. Это чудесно, в общем. Остальное… ну, нет. Малышка и Принцесса не дружат. Слабо сказано. Это, блядь, позиционная война (если полуразумные растения вообще могут вести позиционную войну), и Принцесса всячески нападает, а Малышка не защищается. Малышка, ну… наверное, еще более похожа на Ноя, чем Принцесса, потому что Малышка прячется у Джесса на груди, жалобно розовеет и прячется, как может, а когда никто не видит — или она так думает — спихивает Принцессу с насиженных мест, занимает подушку Ноя, достает Принцессу, а потом скрывается за широкими (нет!) крыльями Персика. Ной ржет, как скотина, когда они не разносят квартиру, отчитывает их, когда обнаруживает кружку Джесса разбитой, и творит нахуй две магические клетки, когда возвращается из магазина, а на кровати лужа смазки, а Малышка дрыхнет, обвившись вокруг резинового хуя, в то время как Принцесса захватила остатки смазки и пробку. — Это ебаный дурдом! — орет Ной вернувшемуся Джессу, который освобождает (и как блядь с ним детей воспитывать!) обеих лиан и всячески этих засранок жалеет. Персик трется ему об ноги, курлыкая, как сраный голубь, а Ной, блядь, единственный злой и плохой человек в комнате. — Хватит их баловать, блядь! Джесс! — Тише, принцесса, — шепчет Джесс, улыбаясь, целует его, и Ной сдувается, льнет к нему, как и весь этот сраный зоопарк. Ебейшее сравнение, думает Ной, о многом говорит. Надувается снова и отстраняется, а Джесс смеется, гладит по щеке. — Сдадим Малышку моим? — Нет, — бурчит Ной, тяжело вздыхает и уходит в ванную, потому что, блядь, ему нужен час покоя. К его возвращению лужи смазки, конечно же, уже нет, игрушки убраны, а лианы спят в обнимку с Персиком, который приоткрывает один глаз, издает странный — но вроде бы довольный — звук, машет Ною хвостом и засыпает тоже. Идиллия. Ной вздыхает, гладит их всех по очереди и вместе, валится рядом с Джессом на кровать, целует его в плечо и засыпает. Идиллия с приютом для умалишенных продолжают чередоваться, каникулы приближаются к концу, а Ной настолько потерян во времени и всем, что совершенно этого не замечает. Он даже в академию-то едет, будучи почему-то уверенным, что профессор Сан вызвал его из-за диплома или той конференции. Не из-за тентаклей, в общем. Не из-за тентаклей. Ной очень, очень, очень сильно краснеет, глядя на схему собственного заклятия и вопросительно приподнятые брови декана. «Я могу все объяснить», — почти говорит Ной, но не говорит, потому что, блядь, Ной не хочет оправдываться. — И? — говорит Ной, брови декана взлетают выше. — Это, — медленно говорит декан, — щупальца. — Да, — говорит Ной. — Это, — декан сглатывает. — Вещественная иллюзия щупалец, к которой прилагается матрица на материальном объекте, обеспечивающая их применение в целях… — он откашливается. — Удовлетворения некоторых интимных… — кашляет снова. — Да, для дрочки, — говорит Ной. — Мистер Синклер… — декан прикрывает глаза. — Я не могу не указать вам, что будучи студентом нашей Академии… — Пожалуйста, — говорит Ной. — Если вы меня отчисляете, давайте просто без… — Нет! — перебивает профессор Сан, встает и кладет Ною руку на плечо. — Просто, блядь, пожалуйста, скрывайте имена на патенте в следующий раз. О, он не сомневается, что будет следующий раз, заторможено думает Ной. О, он сказал «блядь», думает Ной еще заторможенней. — Мы думали над боевым применением, — честно врет Ной, глядя декану прямо в глаза. — Обездвиживание противника, допросы… Декан давится слюной. Декан долго кашляет, а в глазах у него — степень эйфории, которой невозможно подобрать определения. — Я хочу присутствовать на презентации вашего проекта профессору Эндрюсу, — прочувствованно требует он, и Ной отчаянно кивает (и спонсор этого отчаяния, как всегда, профессор Эдвард Сан). Это то, чему посвящен следующий месяц с лишним, и то, над чем тот же месяц с лишним конем-истеричкой ржет Джесс (хоть и помогает), но Ной справляется. Ной делает блядское обоснование на пятьдесят страниц и с очень серьезным лицом — и картинками! — рассказывает Эндрюсу, который декан боевиков, профессору Шайну и остальной комиссии о перспективах использования воплощенных манипуляторов типа «щупальце» и «присоска» в боевых и пост-боевых условиях. Комиссия вежливо не ржет, хотя иногда давится и кашляет очень характерно, брови профессора Эндрюса осваивают просторы высокого лба и начинающейся лысины, профессор Шайн нервно сглатывает и — Ной видит — то и дело щипает себя за предплечье, а сидящий где-то позади профессор Сан сияет и, кажется, похрустывает попкорном. Ной, блядь, почти уверен. Ной выдерживает этот позор до конца. Ной мужественно отвечает на все дополнительные вопросы. Ной строит крайне недоуменное выражение лица на: — Молодой человек, а зачем «скользящие жидкости на масляной, водной или силиконовой основе? — Конечно же, для уменьшения трения и требуемого объема магии! — говорит Ной. — А вы, — спрашивает тот же мужик, — не думали над альтернативными вариантами использования своего проекта? — Не понимаю, о чем вы, — ровно откликается Ной с каменным лицом. Тентакли идут в массовое производство через две недели, и Ной думает, что мужик, в общем-то, получит интересующий его ответ и без него. Профессор Сан хлопает по спине в конце и выписывает ему официальное благодарственное, блядь, письмо от имени ректората Академии. В письме, ну… «за особые успехи в учебе и научных изысканиях в сфере применения воплощенных манипуляторов типа «щупальце» и «присоска». А ты хорош, думает Ной и многословно благодарит декана в ответ. Джесс выживает чудом, но за живот держится еще три дня. Не в смысле, что Ной его избил, эта сука просто ржал до судорог и почти обморока. Короче, письмо Ной вставляет в рамочку и вешает на самое видное место. Короче, за Ноя мстит само мироздание, потому что Эллен не может просто пройти мимо свежей рамочки на стене и читает, причем вслух, а Железная леди — Железная! Леди! У! Ноя! Дома! — интересуется, а Ной, ну. Ной подготовлен. Ной рассказывает им все с тем же нейтральным лицом, что и комиссии, показывает выкладки и даже приносит образец (на котором иллюзия спящего единорожки с радужной гривой, и это охуенно мило). Ной, мысленно хохоча, активирует образец — не полностью, мать Великая! — и тыкая в извивающиеся тентакли пальцами (которые все еще не проходят сквозь), рассказывает механику работы. Ной видит по их лицам: они поняли, что это такое. Ной видит по лицу Джесса, что тот, ну. Представил. Ной ощущает себя охуенно отомщенным следующие три дня, пока Эллен не звонит поделиться впечатлениями. Ной не хочет знать. Ной хочет расслышать. Ной хочет откатить назад. К сожалению, Ной не может. Как-то так и проходят полгода — буквально пролетают — за всем этим, и Джесс реально пытается с ним поговорить, ну, про кинки и вот это все, но у Ноя три презентации вчера, две встречи завтра и полный забот день, поэтому он просто отмахивается, целует Джесса, расстегивает на нем штаны, втягивает член в рот и сосет, пока тот не кончает с низким стоном. — Не сейчас, да, принцесса? — спрашивает Джесс после, почти лениво ему дроча. Ной кивает, закрывает глаза и выстанывает что-то согласное ему в шею. «Не сегодня» продолжается очень и очень долго, хотя Джесс пытается еще всего лишь пару раз. Ной не спрашивает у него «почему», потому что Ной в глубине души знает ответ. Они оба знают. Если Ной чего-то хочет, его ничто не останавливает. Это правда, думает Ной, лежа в ванной, а позади уже почти год, и на самом деле смешно вспоминать, как он убеждал себя, что, ну, учеба, Джесс не напоминает, много дел, а значит, драконы когда-нибудь потом. Особенно смешно, когда он вспоминает более дальнее прошлое и экзамены, сестру дома, полный пиздец в случае чего — и того же дракона, которого он засунул внутрь себя буквально с сестрой в соседней комнате. Нет, ладно. Если он чего-то хочет, его ничто не останавливает. Обратное тоже верно, думает Ной и разворачивается, чтобы поцеловать Джесса. Если его что-то останавливает, значит, он этого не хочет. Не так уж и плохо. Ной проводит пальцами по очень плоскому животу, тихо смеется, когда Джесс встает, каким-то чудом не свалившись и не уронив Ноя, обхватывает Джесса за шею руками и ногами за пояс и продолжает смеяться, пока тот несет его в кровать. Джесс не задает глупых вопросов — Джесс просто целует, ласкает, трахает сначала пальцами, а потом по-настоящему, и Ной глухо стонет, сжимаясь, выгибается и двигается вместе с ним. Это всегда хорошо, потрясающе, как в первый раз, хотя, блядь, три года. Охуеть. Три года. Ной фыркает и смеется, срываясь на стоны. Отталкивает Джесса и устраивается на нем сверху, потом снова оказывается опрокинутым на матрас и просто задыхается на каждом толчке до самого конца, задыхается, пока собирающееся в животе напряжение не прорывается и не вспыхивает сверхновой перед глазами. Ной смеется и после, лениво перекатив голову набок и глядя на улыбающегося Джесса сквозь ресницы. Тот фыркает тоже, приподнимается на локте, тянется и целует, медленно и сладко, одними губами, но так нежно, что все внутри сжимается снова, а Ной очень остро чувствует подтекающую сперму и пустоту. — Планы на завтра? — Сдохнуть на лекциях, — говорит Ной и замолкает, когда Джесс вдруг оказывается совсем близко, нависает сверху, целует в плечо. — Ты хочешь еще? — Не отвлекайся, принцесса, — сверкает зубами Джесс и снова прижимается к плечу губами. — Воскреснуть к концу дня? — Ага, — выдыхает Ной, зарываясь пальцами в отросшие волосы у него на затылке. — Пообедать с тобой. Потом… — он сглатывает и тихо стонет, когда Джесс накрывает ртом сосок. — Потом Карла… Джесс, бля… — Карла, — хрипло повторяет Джесс, отрываясь от его груди. — Тентакли? — Мы хотели… — Джесс лижет, опускается языком к животу, и Ной опять стонет. — Бля, ты скотина! — Принцессе что-то не нравится? — весело шепчет Джесс и проталкивает в него пальцы. — Бля… — говорит Ной. Он говорит — а Джесс улыбается и бесстыдно закидывает его ноги к себе на плечи, прижимает поцелуй к головке полутвердого члена. Это пиздец, мать Великая, черт, это такой пиздец… у Ноя шумит в ушах, все тело горит, а Джесс опускает голову, подхватывая под ягодицы ладонями, и, блядь, лижет. Там. Ну, там, откуда все еще течет. Его язык горячий и шершавый, и от каждого прикосновения в животе все пульсирует и сжимается. Ной стонет, цепляясь за одеяло, шея болит от позы, но, блядь, он не может просто лечь, не может не смотреть, хотя ничего не видит. Скрещивает лодыжки за спиной Джесса и стонет снова, потому что его язык… блядь, его язык! Джесс дразнит пальцами, обводя по кругу и зализывая за ними следом, толкается вовнутрь самым кончиком, и Ной содрогается, запрокидывает голову, беззвучно крича, а Джесс просто продолжает. Лижет от задницы до яиц, проталкивает в него пальцы и тихо смеется, когда Ной сжимается вокруг них и сжимается весь. — Еще? — Бля! — говорит Ной. — Пальцами, — говорит Ной. Больше Ной ничего не говорит. Ной хнычет, вздрагивая, пока Джесс сосет ему, лаская пальцами глубоко внутри, надавливая на плотно сжатый вход в матку, раз за разом проходясь по простате и снова возвращаясь туда, глубже. Яйца почти болят, но это охуенно хорошо, охуенно, потому что сильнее всего трепещет не в паху, нет, выше и глубже, там, где кончики пальцев Джесса, там, где все горит и сладко ноет. Ной стонет, высоко и жалобно, и Джесс хрипло стонет тоже вокруг его члена. Сосет и лижет, а Ной под ним дрожит и всхлипывает, насаживаясь на пальцы, сжимаясь на них и дрожа лишь сильнее, потому что это так сильно, что поджимается все: и ноги, и яйца, и внутри. Ной кончает, тихо постанывая, и этот оргазм бесконечно долгий и бесконечно теплый, он пульсирует в животе и расходится по всему телу, вырываясь этими обрывками звуков и жалкими каплями спермы, а Джесс просто держит его член во рту и даже не двигается, позволяя просто раствориться в этом полностью. Ной, ну. Официально все. Он слабо смеется, пытается поднять голову, но вместо мышц трясущееся желе — вместо всего тела трясущееся желе — и он только прерывисто выдыхает, почти всхлипывает, все еще дрожа. — Хорошо, принцесса? — хрипло спрашивает Джесс минутой спустя. Ной медленно моргает, а тот смеется, нежно проводит пальцами по губам. — Итак, Карла? — Ой, иди на хуй! — едва ли разборчиво бормочет Ной и закрывает глаза. Его муж — тупая и бессердечная скотина. Вот. Ной так его любит.