Nightmares in paradise

Pov Бартоломео Твою мать... ТВОЮ МАТЬ! Он серьёзно?? Когда его тонкая по девчачьи рука уже потянулась к тумбочке, до меня уже дошло, что эта Бигудя сделать хочет, потому заранее начал возмущаться и восклицать "Эй, эй! Убери это от меня!", но естественно, что ни черта не убрали, разбрызгивая щедрую порцию духов вокруг себя, меня, и вообще везде, где только можно. Мне оставалось только лежать да морщиться, отворачивая морду то в одну, то в другую сторону, и ощущать, как на кожу ложатся прохладные ароматные распыления. - Да все, все! Понял! - мне даже как-то весело стало от этой его выходки. А вот от следующего разговора веселостью не веяло. Слушал молча и внимательно, не сводя взгляда с парня, никаких колкостей да тупых шуточек в голове и помине не было. А его пример, пожалуй, лучшее объяснение этой ситуации, который ставил все на свои места. Это так дерьмово... Имею в виду, когда забирают контроль над твоим телом, вытворяя полнейшую дичь, а ты не в силах противиться. Я не понимаю, откуда я знаю, что тело именно Кавендиша, того, с которым я знаком - хотя не думаю, что знаю его по-настоящему, и это логично, это человеческий фактор - но почему-то уже в курсе этой небольшой детали. Слушаю его и на моменте его рассказа, когда он говорит про крики в пустоту и темноту, меня пробивает дрожь. Нет, не холодно, нет, не потому, что считаю его психом, а потому, что жутко. Мне не близка эта тема, лишь в далеких двенадцать-тринадцать лет как-то попалась книжка, когда протирал полки шкафа в доме бабули Гамбии, где жил. Только сейчас я вспомнил четко ее название “Раздвоение личностей и его пороки”. Книга была, практически, новая, словно ее и не читали вовсе, да и я толком не заинтересовался ею в те годы, а сейчас думаю, что очень зря. Мало ли, вдруг там было что-то, что можно было бы посоветовать Кавендишу… Хотя уже сомневаюсь, что Кавендиш не пытался с этим что-то делать. Он замолчал. Последняя фраза как раз и была про крики в собственной голове, и которая до сих крутилась в моей. Как тогда, когда я отключался, услышав его последние слова “Это не я”. Он это все рассказывал, а я так четко, в красках видел эти кадры… Даже не кадры, а словно трансляция по ден-ден-муши. С живой картинкой. Смотрю на него и почему-то вижу усталость уже не только физическую. Глаза у него закрыты, а я не отрываю от него своих. Наверное тяжело все это признавать самому себе, тяжело пытаться быть нормальным, тяжело всякий раз извиняться, тяжело объяснять, и наверняка много-много разных “тяжело”, которые громадным грузом давят на эти хрупкие плечи. Не знаю, как он не свихнулся, ведь я уже видел его попытки удержать в себе Хакубу, причем будучи наполовину в теле. Это ему удалось, но приходил он в себя довольно долго. Возможно и болезненно. Когда он все-таки открыл глаза, то мог наткнуться на мой взгляд, в котором одновременно читались и сочувствие, и уважение. - Я бы пожал тебе руку, но боюсь ничего хорошего с ними не станет после этого, - не отрывая взгляда, обращаюсь к нему, - плюс еще одна ступень моего уважение к тебе, Кавендиш. Мне как-то даже обзывалки свои использовать не хотелось после таких откровений. И на моей памяти, это, кажется, впервые, когда я назвал его полным именем. - Весь этот груз наверняка чертовски тяжело тащить, но можешь не отвечать, если того не хочется, - немного подумав, добавляю, - просто хочу сказать, что сочувствую, с этим тяжко, если разбирать по полочкам твой пример с кораблем. Я не буду тебя жалеть, потому, что жалеют жалких, а ты не такой. Это правда. Есть в нем этот стойкий стержень, есть силы бороться и желание жить, но надолго ли этого хватит? И словно делая вывод этим мыслям, тихо и задумчиво говорю: - Надеюсь, что у тебя есть те, кто не даст упасть в опасный момент. Не знаю, почему это сказал. Может, потому, что однажды сам оказался совсем один против сверстников да взрослых, и когда, казалось бы, неоткуда было ждать поддержки, чья-то рука была мне протянута. И этот человек до сих пор рядом, несмотря ни на мой паскудный порой характер, ни на приключения, которые любят находить мою задницу, ни на меня-размазню, коим я бываю. Я называл его в детстве братом, а уже теперь накама. Я очень надеялся, что у Кавендиша есть такой же человек, на которого он так же может положиться, потому, что это действительно важно. Сколько он это тянет? Пару лет? Или всю жизнь, как начал понимать, что к чему?? И я хотел было это спросить, но не смог. Открыл рот и тут же закрыл, опасаясь, что задену больное. Не потому, что вылезет его альтер-эго, а потому, что погано ковырять болячки прошлого. Pov Кавендиш Взгляд напротив обжигает, но совсем не так, как я того ожидаю. В нём нет ненависти, нет отвращение, нет даже желания сбежать куда подальше, которое появляется непременно в десяти случаев из десяти - в десятом как правило человек или становится моим накама вопреки страхам, предпочитая быть под защитой Хакубы, нежели "по ту сторону баррикад", или же попросту умирает рано или поздно от лёгкого рассечения воздуха рукой моего ненавистного защитника, решившего, что подобная трусость и то, как сильно она ранит, не являются обязательным элементом нашей жизни, как и в целом в жизни не нуждаются. Но Бартоломео смотрит... впечатлённо? Лишь с малой тенью жалости, явная инстинктивная эмоция, от которой даже тошно не делается, правда, так как улетучивается она почти что моментально, сменяясь тем, что невозможно уложить ни в одно слово, кроме как "уважение". Это вышибает почву из-под ног, если честно, даже Сулейман в своё время, пусть и принявший вещи как данность, с которой придётся жить и работать, предпочитает сохранять дистанцию и маскировать любые ответные эмоции под принятие фактов без эмоциональной окраске. Эмоции же во взгляде напротив - не просто живые и бьющие ключом, они ещё и словами подкреплены. "Ещё одна ступень моего уважение к тебе, Кавендиш". Собственное имя, такое непривычное на чужом языке, почти чужеродное, новое, отзывается едва заметной дрожью, и приходится на короткое мгновение вновь зажмуриться словно от удара, одновременно стараясь унять как бушующее море собственных эмоций внутри, так и ледяной хохот своего бешеного, находящего подобную "сопливую ложь" откровенно забавной. Отчего-то хочется провалиться под землю, будто бы от стыда, и желание лишь становится сильнее когда Барт продолжает говорить. Что-то про сочувствие, про людей, готовых поддержать... Смешок в ответ срывается сам собою, и он какой угодно, горький, гадких, отчаянный, но только не весёлый - это не только слышно, но ещё и видно в том, как меняется выражение лица напротив, преисполняясь мгновенным пониманием. Поддержать, разумеется. Наверное, так оно должно работать в нормальном мире и у нормальных людей? Рядом всегда есть кто-то, ну хоть один человек, готовый послужить опорой и поддержкой, всегда готовый в огонь и воду, на любой риск, лишь бы вытащить тощий зад того, кто действительно важен, из любых передряг. В моей же голове крутятся лишь невнятные образы - вечно неодобрительный взгляд отца, вновь и вновь меня находящего в розовом саду дворца, прыскающая прислуга, пренебрежительно наблюдающая за тем, как дамы при виде юного принца одна за другой падают в обморок на очередной королевской прогулке, злобный шёпот толпы за спиной всякий раз, стоит только пройтись по столице Буржуазного королевства, полные ужаса глаза случайных встречных, кричащих: "Чудовище!" всякий раз, как доводится очнуться от внезапного глубокого сна прямо посреди дня, не представляя совершенно, что же именно сейчас произошло, чтобы напугать их до такой степени. Слухи. Ещё большее неодобрение отца. И так по кругу. - Мои накама, - наконец отзываюсь, но в голосе столько нерешительности, столько сомнений, столько отчаяния, что слепому, глухому, тупому будет очевидно: это лишь попытка обмануть. Себя или кочерыжку - вопрос отдельный. В конце-то концов, и дураку понятно, что добрая часть команды, привыкшая ходить вокруг на цыпочках и угождать своему Принцу из чувства долга и королевских обязательств, сбежит при первых же признаках появления угрозы для себя-любимых, вместо защищённости под крылом Хакубы начиная чувствовать угрозу. То же относится и к Сулейману, пожалуй, с той только разницей, что уж он-то не сбежит, вместо этого попытавшись расквитаться с опасным засранцем, чтобы больше никогда не чувствовать подобной угрозы. Что ж... Если совсем откровенно, за такой подход я не могу его винить, как не могу винить и свою команду. Никто не любит ходить по острию рапиры, с каждым следующим шагом всё больше боясь оступиться. Смотрю на капитана клуба Барто будто бы в извинениях за собственную слабость и тут же себя одёргиваю, вспоминая слова лекаря одного из попавшихся Красивым пиратам за время путешествий острова. - То, что с тобой происходит, то, что ты так сильно ненавидишь и чего боишься, не является твоей слабостью. Это то, как ты выжил в этом мире. Пережил собственное детство, даже если не помнишь, что именно довелось пережить. Он хранит эти воспоминания за тебя. Он проживает снова и снова всё то, от чего обязался тебя укрыть. И ему постоянно больно. Помнить об этом тогда, когда ненавидишь его всею душой, сложно, но это то, что тебе необходимо, чтобы прийти к гармонии. Это то, что нужно вам обоим. Ну да, нужно. Только о моих нуждах этот безумец постоянно забывает спросить, даже если стоит отдать ему должное - с ним всё-таки лучше. Безопаснее. Проще. По крайней мере, иногда. Не в таких ситуациях, как сегодня, когда его выходка чуть не стоила жизни союзнику. Что-то, с чем я едва бы смог спокойно жить, не после всего, через что довелось пройти с Бартоломео бок о бок. - Тебе не нужно об этом волноваться, я в порядке, - в голос проскальзывает напускная лёгкость, смеженная со скрежетом тяжёлых стен, вновь возводимых вокруг себя в привычной манере. Так, в конце-то концов, всегда и всем было лучше, начиная с меня самого и заканчивая окружающими. Безопаснее. Спокойнее. И ничья голова не болит о возможных последствиях излишней откровенности - и без того уже наговорил сегодня много лишнего. - В отличие от тебя, к слову. Обезболивающее действует, не нужно попросить Пайна увеличить дозу? - говорить об абстрактном, как и о чужом, пожалуй, всё ещё куда легче, чем выворачивать душу наизнанку, даже если взгляд напротив сверлит, так и кричит: "Ты серьёзно сейчас? Так же хорошо по душам общались!". Под таким взглядом неуютно, и варианта лучше, чем просто прикрыть глаза вновь, устраиваясь на краю постели настолько комфортно, насколько это только возможно, попросту не находится. Даже если взгляд чувствуется горящей от усталости и измождения кожей. Даже если Барт из всех людей заслуживает правды как никто другой. И даже если её стоит сейчас попридержать, до лучших времён или навсегда, новое откровение слетает с языка само, пользуясь тем, что организм постепенно клонит в сон и выстроенные вокруг по-новой стены не так прочны, как прочны они в любое другое время. - Просто пожалуйста, не провоцируй его больше, идёт? Я не знаю, как жить с твоей кровью на своих руках.