Гарри Плотников и Философский Камень

      — Просыпайся, выблядок, поезд скоро! — басовитый голос отца всегда был лучше любого будильника для кудрявого темноволосого пацана, чьё лицо было чем-то средним между колхозным, с кавказскими корнями ебальником и личиком модели с журнала Vogue.. На его лбу был шрам в форме буквы «Г», который закрывала длинная чёлка, что неоднократно была причиной для издевок, травли и сомнениями в его гетеросексуальности. Никто не знал, что эта отметина означала, когда она появилась и кто её нанес. Была версия, что это по пьяне прикольнулся батя, выведя на лбу первую букву его имени.       Он был Гарри Повар, когда чуть не спалил кухню, приготовив шашлык на сковородке. Он был Гарри Потный, когда из-за расставания с одноклассницей не мылся полторы недели. Он был Гарри Топор, когда чуть не отхуярил себе палец во время рубки дров. Но для своих он всегда был Гаря: гордость коррекционной школы №2 (обычных в его родном селе не было), спортсмен, душа компании и, из-за своей смуглой кожи, тонированный брат. Он не был похож на своих родителей. Его кожа, что будто сделана из разбавленного несквика, не походила на бледный фарфор матушки или отца. Чёрные глаза не давали никакого намёка на родство с голубоглазыми родителями. Он не был похож ни на одного родственника, с какой бы то не было стороны. Отца Гари звали Дюрасель Игорь Оливьеич, обрусевший француз, чей отец — красивый, высокий и харизматичный лягушатник с дворянскими корнями, будучи бойцом французского Сопротивления, на спор угнал Мерседес офицера Вермахта, каким-то немыслимым образом добрался до американцев, пройдя с ними последние месяцы войны. Во время встречи союзников на Эльбе он влюбился в советскую медсестру из-за её ангельской красоты и кроткого нрава, а также полюбил советский народ за те душевные пьянки и непонятные друг для друга из-за разных языков, но все же душевные разговоры. Водка и любовь русифицировали Оливье Дюраселя донельзя. Он поехал вместе с Красной армией в Россию, где выучил язык, отучился на плотника, женился на бабушке Гари, переехал с ней в Верхние Рябинушки, завёл детей и умер в пятидесяти лет от цирроза печени. Игорь Оливьеич недолюбливал Гарю, считая его неродным из-за внешней несхожести ни на кого. Думал, что жена просто-напросто нагуляла его где-то, но Дюрассель Алёна Олеговна отрицала и аргументировала тем, что её генеалогическое древо когда-то там было фаршировано то ли печенегами, то ли монголами, то ли какими-то другими врагами земли русской. Игорь ей не верил, но так сильно любил, что готов простить ей измену, если она действительно была. Но он никогда не простит Гарю за то, что он не похож на него или его жену, как не был похож арбуз на Ваз-2109. Именно этим и было обусловлено жёсткое, лишённое всякой любви и уважения отношение. Мама — сирота, ребёнок войны, за спиной которой детдом, 8 классов образования и тяжелая колхозная жизнь — не то чтобы не любила сына, она скорее относилась к нему нейтрально. Она не оскорбляла, не унижала, но и особой ласки и внимания к нему не проявляла, сводя все к формуле: напоен, накормлен, жив-здоров и ладно. Зато младшего сына, Петеньку, голубоглазого и светловолосого, как и родители, она любила до чёртиков, души в нем не чаяла и даже подливала самогон на семейных застольях, в то время как Гаря до них даже не допускался. Неудивительно, что при таком отношении, Гаря рос сам по себе как подорожник на пыльной дороге. Его воспитала улица, и он гордо шагал по жизни с кредо: респект улиц дороже кэша. Оба родителя были неописуемо рады тому, что Гаря съезжает. Разве что мать проявляла эту радость не так открыто как батя. После окончания школы у каждого выпускника было ровно четыре пути. Первый — идти на маляра в местную шарагу, чтобы затем на вахтах зарабатывать себе на жизнь этим немудрым делом, обрекая себя на жалкое существование и множа подобное себе потомство. Второй — спиться и снаркоманиться, но для этого все равно пришлось бы отработать маляром какое-то время, чтобы сколотить капитал для реализации этого нехитрого плана в жизнь. Третий — стать криминальным авторитетом, но и здесь пришлось бы отучиться на маляра, ибо в родных Верхних Рябинках это обязательное требование для становления местной шишкой. «Как можно красить ебальники в красный и держать додиков в узде, если ты не красил стены кисточкой в своей руке? » — говорили в его деревне. Единственной нормальной сюжетной веткой для того, чтобы выбиться в люди, обходя обучение на маляра, была Государственная Священная Гимназия в районном центре, которую местные в шутку называли Хогвартсом, ибо там обучали то ли на попов, то ли на некромантов, то ли ещё на каких-то православных полупокеров. Красный аттестат коррекционной школы №2 подарил самый сочный шанс из всех вышеперечисленных для того, чтобы хоть чего-то достигнуть в этой жизни. Гаря отправил туда документы, ни на что не надеясь, однако ответное письмо из «Хогвартса», с содержанием о том, что Гаря поступил, не заставило себя долго ждать. Парень был безумно рад тому, что его приняли, он целовал вложенный в конверт билет часами напролет, изучая каждую шероховатость и запоминая запах наизусть. Жизнь в Верхних Рябинках его утомила. Деревня с населением в тысячу с небольшим не давала никакого намёка на счастливое будущее. Единственной перспективой пахнул Верхнерябинский Колледж дизайна, который не пахнул, а вонял. И вонял он отнюдь не перспективой, а самой дешёвой краской, такими себе преподавателями и впустую потраченным временем. А про дом и говорить нечего, он не ощущал это место дом никогда. Так что своей миграции он был рад не меньше родителей. Встав с кровати, Гаря почесал сначала левое, затем правое яйцо, занюхнул руку, скорчив физиономию так словно он является истинным эстет-парфюмером. «нотки лаванды», заявил он. Этот ежедневный утренний ритуал бодрил его лучше любого кофе, дарил такой запас энергии, что всякие редбулы и адреналины нервно курили в сторонке. Достав сигарету из самодельного деревянного портсигара, который украл у местного боярышного демиурга, Гаря подошёл к окну и лениво посмотрел, как солнце только начинало вступать в свои права, озаряя своими яркими лучами глухую, тёмную, отдающую полной безнадегой, но все таки такую родную деревню. Он даже не удивился, что так рано разбудили. Ранний подъем уже давно вошел в привычку, все сознательные 17 лет жизни Гаря вставал раньше криков первых петухов, функцию коих прекрасно исполнял отец Он начал собирать тревожный чемоданчик, куда входили шесть пар трусов, десять пар носок, три футболки, шорты, треники и две пары джинсов — парадные без дырок, уже надетые им же, и домашние, обрезанные до шортов, с огромной дырой в районе очка, которую создал любимец деревни — большая немецкая овчарка по кличке Азамат, когда Гаря кидал в неё косточки от яблок. Также в чемодан входили зубная щётка, зубная паста, ополаскиватель рта, три презерватива, мол, а мало ли, ведь даже если в гимназии одни пацаны, он навсегда запомнил, пожалуй, самые важные слова, что сказал ему отец в алкогольном трипе: «пидор не тот, кто ебет, а тот, кого ебут». Выслушав максимально дежурные причитания, наставления, советы от мамы, пьяное «наконец-то уебывает пидор» отца, Гаря также дежурно со всеми попрощался, взял чемодан и поехал на попутке до ЖД вокзала. Уже завтра он будет студентом, а через пять лет, если ему повезет и его не отчислят, станет попом или боевым магом, как часто шутили его друзья. Он крепко сжал чемодан и смотрел на мимо пролетающие пейзажи с полным осознанием того, что детство закончилось и начало взрослой жизни наступит ровно через 8 часов, когда он сядет на поезд с отправлением «Верхние Рябинки — Краснотуринск». Он уже предвкушал какой насыщенной будет студенческая жизнь, гадал, каким будет куратор, встречающий на вокзале таких же как он, уже не абитуриентов, но ещё не студентов — юнцов. Будут ли красивые одногруппницы. Или хотя бы одногруппники. Какими будут преподы, какой будет общага? От роя этих мыслей, он так устал, что незаметно уснул и проспал вплоть до прибытия на ЖД вокзал.