Желтая подводная лодка.

Отмывшись купленной в ближайшей круглосутке водой и подождав, пока людей в клубе значительно поубавится, Петя с Игорем расспрашивают персонал. Кто-то узнаёт Филимонова, кто-то узнаёт и мужчину, который был с ним на видео, но никто не может рассказать ничего интересного. Говорят, что Филимонов появлялся здесь не часто, но стабильно, и уезжал каждый раз с разными мужчинами. Прикидывая, сколько человек придётся найти и опросить, Хазин хмуро натягивает на себя своё пальто. Нос всё ещё саднит, но кровь получилось остановить. Совсем скоро у Пети на пол-лица вырастет большой синяк всех цветов радуги. Выйдя из «Голубой устрицы», Гром и Хазин бездумно идут по опустевшей улице. На свой Мерседес Петя плюёт, решая не разъезжать по городу в не совсем трезвом виде и забрать машину утром. Игорь достаёт из пакета кепку и надевает её на законное место. — Без неё ты мне нравился больше, – Хазин смотрит на возвышающегося над ним мужчину, безэмоционально комментируя его внешний вид. — Я обязательно учту ваши предпочтения, – саркастично отвечает Гром, пряча руки в карманах брюк. Они продолжают идти молча по хорошо освещённой улице, чью тишину нарушают изредка проезжающие автомобили и проходящие мимо гуляки. — Я живу здесь недалеко, – пиная камушек, попавшийся на пути, констатирует Петя. Игорь кивает, и по лицу его видно, что он сейчас находится глубоко в собственных мыслях. — Понятно. Молчание неловкое и удушающее, но сил обсуждать что-то совсем не осталось. Дойдя до домов, в одном из которых живет Хазин, они останавливаются у забора, отгораживающего жилой комплекс. Опираясь на железные прутья калитки, Петя смотрит снизу вверх на Грома. — Сможешь добраться до дома целым? – Петя прищуривается, разглядывая задумчивое и хмурое лицо Игоря. — Постараюсь, – поднимая глаза, Гром вымученно улыбается, — помажь нос чем-нибудь, – он указывает в сторону начинающего расцветать синяка. — Хорошо, – Хазин фыркает, опуская голову. Щеки предательски начинают краснеть, и он пытается согнать это наваждение, на секунду зажмурившись, — спасибо. На какое-то мгновение их взгляды встречаются, и Петя чувствует нечто похожее на растерянность, но затем они коротко кивают друг другу, и Игорь уходит. Он быстро ретируется дальше по улице большими шагами, отбрасывая на тротуар изломанную тень. Закрыв калитку, Петя смотрит сквозь забор ему вслед до момента, пока тот не скроется из виду. С губ слетает вымученный вздох, и Хазин идет к своему подъезду, гремя связкой ключей в ладони. Как хорошо, что завтра выходной. *** Это была невыносимо долгая очередная бессонная ночь, обнимающая своими кошмарами и живыми тенями. Петя переворачивался с боку на бок, но ни одно положение не было достаточно удобным. Проезжающие мимо машины и стук капель были слишком громкими, и в один момент Хазин проснулся от стойкого и леденящего кровь ощущения, что он в квартире не один. Включив свет и просмотрев все комнаты, залезая в каждый уголок, он никого и ничего не нашёл. Петя знал, что ничего не найдёт, но не проверить он просто не мог. Усевшись на край кровати и согнувшись к коленям, Хазин зарылся руками в волосы и сжался настолько сильно, насколько это было физически возможно. Он часто спал при свете, но сегодня была не такая ночь. И, как ожидалось, эта ночь была одной из тех, о которых Петя предпочитал бы больше не вспоминать. Ногти впивались в кожу головы до боли, а сердце заходилось в бешеном темпе. Дыхание сбитое и частое, по ногам поднимался холод. Навязчивые мысли и выгрызающая внутренности тревога не собирались отпускать. Растерев руками лицо, задевая пострадавший нос, Хазин встаёт и быстрыми шагами босых ног перемешается в гостиную. Нужно что-то включить на фон и попробовать отвлечься. Стараясь вспомнить все те дыхательные техники, о которых ему когда-то рассказывали, он глубоко дышит, морщась и втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Под кожей где-то бегает неуловимый ужас, заставляя расчесывать до красноты собственное тело. По телевизору идёт передача о животных саванны. Кадр за кадром сменяется, показывая жизнь флегматичных жирафов. В голове у Пети мелькает мысль, что они почти такие же высокие, как Гром, от чего Хазин болезненно улыбается. В один момент он ловит себя на том, что вспоминает руки Игоря на своих плечах и его голос. Игорь говорил, что всё в порядке. Так почему же Петя совсем не чувствует себя «в порядке»? Почему ему всё время врут? Раньше Хазин выстраивал бесконечно высокие крепости, состоящие из лжи. Ему приходилось делать это сейчас, но только для того, чтобы больше не было больно. Никто не должен знать всю правду, чтобы не было возможности воспользоваться ею. По крайней мере Петя старался быть полностью честным хотя бы с собой, даже если у него это и не всегда получалось. Ничего, Петь, мир тоже создали не по одному щелчку пальцев. Завернувшись в тёплое одеяло, Хазин слушал о жирафах и смотрел на них краем глаза. Его немного повеселил факт того, что древние греки и римляне считали — жираф - это плод страстной любви леопарда и верблюда. Неплохой такой гибрид вышел. Гром тоже, в целом, похож чем-то и на леопарда, и на верблюда. Узнав, что жирафы не умеют зевать, Петя порадовался тому, что он, слава богу, это делать умеет, и не заметив, как реальность ускользает, он проваливается в сон. Мирное посапывание прерывает настойчивый стук в дверь. Разлепив глаза и поморщившись от яркого утреннего света, Хазин скатывается с дивана прямо в одеяле и, выгнувшись до хруста в спине, идёт к входной двери. Споткнувшись о тапки посреди зала, он раздраженно чертыхается. Из телевизора всё ещё продолжает доноситься монотонный голос, рассказывающий про фауну саванн. В дверь постучали снова. — По котелку своему постучите, ебанаты… – пробубнев, Петя трет глаза и придерживает одеяло на плечах второй рукой. Подходя к двери, он смотрит в глазок и видит там одно большое тёмное пятно. Человек, стоящий по ту сторону, вероятно навалился на дверной косяк, от чего его не было видно. — Отойдите подальше! – Хазин кричит осипшим ото сна голосом. Тёмное пятно слегка шевелится, но не сдвигается с места. — Подальше отойди, я тебе говорю, придурок! – Петя ударяет по двери раскрытой ладонью, теперь уж точно привлекая внимание. Пятно отодвигается, и в его очертаниях Хазин узнаёт Грома. — Ну так-то лучше… Провернув щеколду и резко дёрнув ручку, Петя открывает дверь и недобро смотрит на Игоря, который очень старается выдавить из себя дружелюбную ухмылку. — За придурка обидно было, – он стоит, нависая над Хазиным тенью. Петя цепляется взглядом за его серый свитер с бордовыми ромбами. Выглядит вполне в стиле Грома, он всегда одевается, как старый дед, не считая этой ночи. — А потому что нахуя в такую рань? – Хазин хрипит и всё ещё щурится с непривычки от яркого света. — Уже 11 часов, почти полдень, – Игорь выгибает бровь, оценивающе рассматривая Хазина в пуховом одеяле, — как твой нос? Петя фыркает и игнорирует вопрос, машинально прикасаясь к носу кончиками пальцев. — Ты че не на работе? — А у меня сегодня тоже выходной, – оперевшись рукой об открытую дверь, бодро произносит Игорь. — Тогда почему ты ко мне приехал? – Хазин переваливается с ноги на ногу, стоя на колючем коврике у входа. — Я ведь обещал показать тебе кое-что. Губы Игоря растягиваются в подобии оскала. И Петя думает: «Ну точно леопард. И верблюд тоже.» Неопределенно хмыкнув, Хазин отходит от двери, освобождая проход. Пару мгновений он напряжённо думает, но всё же решается. — Ну, заходи тогда. Чаю налью тебе, – он смотрит на немного оторопевшего Грома и проходит дальше в квартиру, — только ничего не говори о работе сегодня, умоляю тебя, – Игорь стреляет в него взглядом полным осуждения, но всё же кивает, соглашаясь. Ничего не может рассказать о Пете больше, чем его дом. Здесь всё засыпано мелкими крупицами прошлого, летающими в воздухе фрагментами настоящего и возможными планами на будущее. Он никого не впускает сюда просто так. Во первых, потому что просто крайне редко говорит о том, где живет, из-за своего страха преследования. Во вторых, потому что просто боится с кем-то сближаться. А впустить кого-то к себе домой – это определенно шаг к сближению. Почему он пустил сейчас Игоря? Потому что тот уже знал где живет Петя. Вчера ночью Хазин поступил немного опрометчиво, дойдя с Громом практически до своего подъезда, но этого уже не изменить. Он даже спрашивать не будет, как именно Игорь нашёл его квартиру, потому что ему кажется вполне очевидным, что тот просто его пробил по базе. Чувствует ли Петя по этому поводу что-то? Не особо. Гром не выглядит человеком, который на самом деле будет выслеживать его у подъезда, чтобы как-либо навредить. Гром выглядит человеком, который из-за не до конца изученных мотивов хочет помочь. Это Хазин тоже презирает, но ему действительно интересно, что Игорь может придумать и насколько далеко это может зайти. В конце концов, всем ведь должно быть кристально ясно, что Игорь Гром - не тот человек, который умеет помогать подобным образом, так ведь? Правда же? Петя шумно выдыхает и нажимает кнопку разогрева чайника. Привычные рутинные действия. От обычного чайного ритуала отличается только одна деталь: теперь Хазин достаёт 2 кружки. И ему приходится запариться, чтобы найти вторую. Чаще всего он пользуется двумя кружками одновременно — с только что налитым чаем и остывшим, формируя бесконечный круговорот кружек в природе. Сегодняшнее отклонение от обыденности заставляет Петю больно прикусить губу и напрячь чуть ли не каждую клеточку тела, чтобы не начать суетиться. Если что-то выбивается из его привычного ритма, мозг устраивает небольшое короткое замыкание. Поставив кружки с молочным улуном на журнальный столик, Хазин двигает барный стул к нему. Игорь сидит на диване, сложив переплетенные в замке руки на колени. Без кепки ему и правда гораздо лучше. Гром упрямо смотрел куда-то под стол, пытаясь что-то разглядеть. Хмурясь, Хазин активно размешивал ложкой чай, создавая в кружке маленький водоворот. — Можно я посмотрю? – Игорь поднимает на Петю заинтересованный взгляд, поджимая губы. Склонившись над столиком и пристально уставившись на Грома, Хазин отпивает пару глотков. — Что ты хочешь посмотреть? — Там фотографии на полке в столе. Красивые. У Пети дергается глаз. Он закусывает щеку изнутри, смотря на Игоря, как на последнего дурака. — Ну посмотри. Не притронувшись к кружке, Гром сгибается и тянется рукой к фотографиям на полке. Пете действительно интересно, знает ли он о таком понятии как «личные границы». Взяв небольшую стопку и усевшись на диване удобнее, Игорь начинает смотреть. Прямоугольных фотографий размером 15х10 и несколько полароидных снимков поменьше мягко касаются пальцы. Большинство фото преимущественно в темной палитре с редкими светлыми элементами. На них запечатлены улицы города, кадры из каких-то непримечательных на первый взгляд мест, но в основном это люди. Люди, переходящие дорогу и говорящие по телефону, люди, бегущие навстречу друг другу, люди целующиеся, держащиеся за руки и люди одинокие. Сами с собой они сидят за столиком кофейни, ждут сигнала светофора или же дремлют, прислонившись к стенам холодного города. Но в снимках Игорь видит много тепла. Скользящий мягкий свет падает на определенные объекты, акцентируя внимание на самом главном. — Чья это работа? – голос Грома хрипит, и в нем прорезается толика волнения. — Моя. Но больше я этим не занимаюсь, – Хазин встаёт со стула, забирая опустевшую кружку, чтобы подлить себе ещё чая. Он не успевает заметить поднятый восхищенный взгляд Игоря. — Это очень красиво, Петь, – Гром сглатывает, смотря в спину Хазину. Тот пожимает плечами, но на самом деле от этих слов у него все внутренности делают мощный кульбит. Игорь решает сейчас не спрашивать, почему Петя с этим завязал, но однажды он обязательно спросит. Продолжая вглядываться в снимки, Гром находит среди них выбивающиеся из общей массы. Это портретные фото. На них девушка со светлыми волосами и светлыми глазами сидит полубоком в расстёгнутой белой воздушной рубашке на несколько размеров больше. Из окна позади неё льётся вечерний желтый свет, подсвечивая её волосы. Она смотрит прямо в объектив и улыбается нежной, чувственной улыбкой. — Кто эта девушка? – он спрашивает, прочистив горло. Хазину даже смотреть не нужно, чтобы понять, про кого Игорь говорит. Петя очень старается не кинуть чашку о столешницу или в Грома, поэтому глубоко вдыхает, выдыхает и медленно ставит посудину у раковины. — Этого тебе знать вовсе не обязательно, – Хазин оборачивается через плечо, глядя на стушевавшегося Игоря, и потом включает воду, давая понять, что говорить об этом больше не намерен. Гиены в телевизоре воют своим знаменитым, похожим на человеческих смех, воем. Игорь только сейчас замечает, что телевизор включён. Сложив фотографии обратно в стопку и подровняв её по бокам, Гром прячет их под столик. Хазин, оперевшись бедром о кухонный гарнитур, наблюдает за ним. Потерев колени в отчасти нервозном жесте, Игорь не может найти здесь себе места. Всё вокруг насквозь пропитано уютом и выдержанностью, но сверху лежит толстенный слой тревоги. Сидя в квартире Хазина, на его диване, и задыхаясь от его тревожной пыли, Гром, кажется, начинает понимать. — Я бы хотел сегодня показать тебе то самое место, если ты не против. Петя скрещивает лодыжки и с кружкой в руке смотрит на Игоря анализирующе. — Не против, но мне машину ещё надо забрать. — Я отвезу на своей, – Игорь почти подрывается с дивана, но падает обратно, и Хазин уже просто не знает, чему ему удивляться: тому, что у Грома есть автомобиль, или его рвению? Петя безразлично пожимает плечами и идет к холодильнику. На полупустых полках он находит трехдневной давности пасту и несколько банок йогурта с черникой. Скривившись от вида пасты, Хазин делает выбор в пользу йогурта. Потянувшись за банкой, он замечает забытую связку бананов в дверце холодильника. Глядя поверх дверцы на Игоря, смотрящего передачу Discovery Channel и думающего о чём-то своём, Петя спрашивает: — Банан будешь? Гром сначала пару секунд хмуро изучает Петю у холодильника, но потом его лицо проясняется. — Да. Хазин достаёт себе чайную ложку и возвращается к стулу напротив Игоря. Он протягивает Грому банан, и, кажется, будто восторгом в его глазах можно, как минимум, осветить пасмурный Питер. — Спасибо за чай, я давно такого вкусного не пил. И за банан спасибо, – губ Игоря касается еле заметная мягкая улыбка. Направляя ложку с черничным йогуртом в рот, Петя кивает в ответ на благодарность. Когда хвалят твою коллекцию чая – это приятно. Когда хвалят сделанные тобой снимки – это разбивающе. Хазин поджимает губы. — Я удивлён, что ты оценил, если честно. — Думаешь, я настолько неотесанный, грубый мужлан, который совсем не способен познать чайное искусство? – жуя банан, Игорь так точно не выглядит. — Ну вообще-то да. Гром негромко смеётся, очищая фрукт от шкурки. — Ладно, в чём-то ты всё-таки прав. Петя слабо улыбается, собирая ложкой остатки йогурта в банке. В его логове тревожности и навязчивых мыслей Игорь Гром выглядит как что-то, разряжающее воздух. Хазин думает, с чем можно его сравнить. Он приходит к тому, что Игорь Гром похож на волнорез. Каменная глыба, оказывающая сопротивление неуправляемой стихии. В самый сильный шторм волнорезы не могут успокоить море, но они способны минимизировать разрушение. — А на чаинках ты гадать умеешь? – вопрос Игоря вырывает его из размышлений. Петя фыркает. — Был такой опыт, но лучше больше не рисковать, – Хазин продолжает бездумно царапать дно банки ложкой, — я всегда вижу в таких вещах что-то не особо приятное. Игорь понимающе кивает, прикусывая губу, брови снова начинают хмуриться. В этот момент Петя чувствует, что должен сделать всё для того, чтобы Гром не погружался в своё привычное состояние. — Но ты можешь погадать себе сам, – чуть резче, чем было нужно, Хазин встаёт со стула и садится на диван к Игорю. — Допивай чай, поболтай слегка кружкой и смотри на то, что получится. Одним слитным глотком Гром допивает чай. Взяв кружку крепче в руки, он начинает с сосредоточенным лицом её трясти. Петя находит это весьма забавным. Поставив кружку перед собой на стол, Игорь всматривается в её содержимое. Придерживая её кончиками пальцев, Гром склоняет голову в бок. — Ну? Что ты видишь? – Хазин бы заглянул через плечо Игоря в его кружку, но искренне не хочет омрачать его видение своими мыслями. Гром облизывает пересохшие губы и слегка отклоняется назад. — Я не знаю даже… Мне это напоминает море. Что-то внутри Пети обрывается. Он смотрит на озадаченный профиль Игоря, изучающего проклятые чаинки. Хазин ведь знал, что идея поганая, и это он сейчас даже не о гадании на чае. Игорь выжидающе и терпеливо смотрит на него, пока ком в горле Пети не даёт ему нормально вздохнуть. Хазин изо всех сил строит задумчивое, а не измученное лицо, пряча подрагивающие пальцы. — Я схожу в душ, переоденусь и прочту в гугле, как трактовать твоё море, – медленно произносит Петя, чтобы самому понять значение этих слов. У Игоря озабоченный и немного виноватый взгляд. Он думает, что сделал что-то не так, и Хазин видит это. Как ему объяснить, с чем на самом деле это связано? По пути в душ Петя чертыхается. — Но, знаешь, – почти дойдя до ванной комнаты, он оборачивается, — лучше, чем ты сам, этого тебе не трактует никто. Перед тем, как скрыться за дверью, Хазин успел увидеть в глазах Грома чистое смятение. Ну, ничего страшного, это всяко лучше злости или жалости. Постояв немного на холодной плитке в раздумьях, Петя, наконец, прячется под струями горячего душа. Необходимый обыденный ритуал. Под шум воды, Игорь наконец-то спокойно осматривается. Он не собирается копаться по ящикам, но было страшно, что ему и за простой любопытный взгляд могут подзатыльника дать. Хазин представлялся Игорю чем-то хрупким, хрустальным, но это не отменяло того факта, что, разбившись, хрусталь мог изрезать всё, находящееся вблизи. Обводя взглядом комнату, Гром цепляется за небольшой книжный стеллаж у стены, сделанный из ничем не обработанных досок. Конструкция выглядит ненадежно, но при этом вмещает в себе довольно много книг. С дивана не слишком хорошо видно, поэтому Игорь встаёт и подходит ближе. На центральных полках стоят в основном книги, как-либо связанные с работой, на нижних – художественная литература, и, что удивляет Грома, пара комиксов и графических романов. Сверху, за статуэткой кораблика с белыми парусами, стоит несколько пластинок и CD. Хмурясь, Игорь оглядывает комнату в поисках проигрывателя, но не находит его. Возможно, он в спальне. Взгляд возвращается к кораблику. Видно, что он ручной работы, и Грому становится интересно — сделал ли его Петя сам, купил ли он его или кораблик ему подарили. В любом из случаев, эта вещица невероятно сильно акцентирует на себе внимание. Игорю хочется потрогать кораблик, но, прикусив щеку изнутри, он держит руки при себе. Изучить пластинки Гром не успевает, так как слышит хлопок двери ванной комнаты и шлепки босых ног Хазина о пол по пути в спальню. За собой он оставляет мокрые следы стоп, и у Игоря отчего-то перехватывает дыхание. Гром разворачивается, собираясь вернуться на диван, но видит под ним какой-то посторонний предмет. Присев ниже, он понимает, что это его игральная кость, отданная Пете на днях. Уголки губ поднимаются в грустной улыбке. Игорь ещё пару секунд смотрит на кубик и после встаёт. В этот момент в гостиную входит румяный Хазин, промакивая влажные волосы полотенцем. На нём уже чёрный неплотный свитер с вырезом, открывающим ключицы, и Гром думает, что если тот не возьмёт с собой шарф, то точно застынет. Пригладив взъерошенные пряди ладонью, Петя говорит: — Мы можем выходить. Игорь не может отвести взгляда от покрасневшей кожи на лице, шее и груди Хазина. Должно быть, он сейчас очень тёплый. Гром думает о его вечно ледяных руках, и том, что Петя весь почти всегда озябший, но, оказывается, всё-таки бывает и иначе. — А ты не собираешься волосы сушить? Ты так замёрзнешь, – о не слишком плотном завтраке Игорь решает не упоминать. В конце концов он и сам таким грешит слишком часто. Например, сегодня. Петя кривится и отходит в прихожую. — Забей хуй, дядь. Я ведь прожил так как-то 29 лет, – он открывает ящик тумбы у входа, доставая оттуда небольшой бутылёк и делает пару пшиков на шею и запястья. В воздухе начинает пахнуть чем-то дорогим, и Гром не может не признать, что ему нравится этот аромат. *** Петя шарф с собой не взял. Гром вспоминает об этом, стоит им выйти на улицу под потоки холодного ветра. Хазин ёжится, поднимая ворот пальто, а Игорю остаётся только тяжело вздохнуть. Подходя к месту, в котором Гром припарковал свою машину, Петя останавливается и указывает на автомобиль пальцем — Ты серьёзно что ли? – его брови хмурятся, а тон полон возмущения. — А что не так? – Игорь непонимающе смотрит на Хазина и ощупывает карманы в поиске ключей. Петя смотрит на него бешеными глазами. — Это, блять, желтый Джип, Гром! Подходя к водительскому сидению, Игорь замирает и внимательно осматривает автомобиль. — Да, я вроде знаю. И что в нём такого? Хазин фыркает, всплёскивая руками. — Я ожидал увидеть здесь полуразваленную Ладу-vaz. На лице Грома растягивается улыбка, выражающая что-то похожее на гордость. — Вот видишь, у меня есть вкус не только в чаях, – он подмигивает и падает за руль. Петя шумно вздыхает и тяжело плетется к дверце машины. — Но в кофе точно нет. Нормальному человеку не может понравиться банановый латте, не-а, – Хазин опускает спинку кресла ниже, позволяя себе сеть удобнее и вытянуть ноги. В этой тачке он уже почти чувствует себя как дома. — И тебе он тоже не нравится? – взгляд Игоря наигранно-испуганный. — Нравится, конечно, – с серьёзным выражением лица он поворачивается к Грому, сталкиваясь с ним взглядами. Через мгновение оба прыскают, трясясь в беззвучном смехе. — Я не говорил, что я нормальный. И что у меня есть вкус, не говорил тоже, – Петя заваливается плечом на дверцу, кутаясь в пальто, и смотрит на профиль Грома, — твоё наличие рядом со мной это доказывает. Игорь застывает, глядя в ответ на Хазина с оставшейся на губах мягкой улыбкой. Тот пожимает плечами, отворачиваясь к окну. Оба сделают вид, что этого не говорили и не слышали. Заводя мотор, Гром включает перенесённые на флешке песни. Первые ноты «Lovesong - The Cure» разносятся по салону. У Пети сжимается сердце, а Джип с треском гравия под колёсами выезжает на шоссе. Звучит строчка о том, что вокалист, где бы ни был с человеком, о котором он поёт, всегда может почувствовать себя дома. Перестраиваясь в центр многополосной дороги, Игорь отстукивает ритм песни по рулю. Мимо со свистом проносятся автомобили, поднимая за собой клубы пыли, которая сразу же прибивается начинающим накрапывать дождем. Петю всегда удивляло, как невозмутимо прохожие люди достают свои зонты, стоит только первым каплям дождя сорваться с неба. Вот так вот просто шёл человек и так же просто достал свой зонт с цветочками, совершенно не меняясь в лице. Хазин действительно в какой-то момент думал, что его ничем нельзя удивить, но питерские люди не перестают этого делать. Один из таких удивительных питерских пришельцев сидит меньше, чем в метре от Пети, и прислушивается к тому, как тот начинает подпевать словам песни. Игорь довольно закусывает губу, продолжая наблюдать за движением на дороге. На втором припеве они уже поют в голос, никого не стесняясь. У Хазина щиплют глаза, и сердце заходится в ненормальном ритме, но это ощущается именно как то, что ему было так давно нужно. Игорь вдыхает полной грудью и на выдохе начинает искренне смеяться. Петя закидывает голову на сидение и начинает петь громче, Гром вжимает педаль газа сильнее. «Когда бы я ни был с тобой вдвоём, Я будто бы снова могу смеяться.» Под гитарный риф Хазин барабанит по панели ладонями, пока Игорь завывает мелодию. Вкус в музыке у Грома тоже, определенно, есть. Спев ещё пару песен, Петя наконец-то полностью расслабляется и смотрит краем глаза на умиротворенное лицо Игоря. — Может, ты расскажешь что-нибудь о том, куда мы едем? Гром хмыкает, проворачивая руль на крутом повороте и отпуская его, чтобы тот вернулся на место. — Пока не могу, ты должен сам всё увидеть. Потому что, как ты сам сегодня сказал, лучше тебя тебе этого не трактует никто, – его лицо приобретает слишком загадочный вид, заставляя Хазина впервые за всё это время почувствовать настоящий интерес. Следующие минут 20 они ехали в безмятежном молчании, сопровождаемом негромкой музыкой и несильным мыслительным процессом. Переодически Петю нагоняли мысли о работе, но он немедленно вытрясывал их из головы. Машина останавливается у полуразрушенного кирпичного здания, уже начинающего зарастать плющом. Это место не совсем на окраине города, но точно уже не в центре. Почему Петя так часто оказывается с Громом в каких-то безлюдных дебрях? — Приехали, – Игорь глушит мотор и достаёт ключи из замка зажигания. Хазин свистяще выдыхает, рассматривая пейзаж за лобовым стеклом. — Можно уже выходить? — Погоди секунду, – Гром тянется со своего места к заднему сидению, подбирая с него что-то. После он принимает прежнее положение и протягивает Пете красно-чёрный вязаный шарф, — надень это, — Зачем это мне? – Хазин хмурится, неотрывно смотря на красно-черное нечто. Игорь цокает языком, кидая шарф Пете на колени. — Там может быть холодно, и лучше закрыть голые участки кожи во избежании травм, – говорит он, открывая дверцу и впуская в салон ветер. С выражением полного непонимания на лице Хазин берет шарф в руки, осматривая его и что-то бормоча себе под нос. Он оборачивает шею шарфом, прикрывая участки открытой кожи, как сказал сделать Игорь. Осматривая себя в зеркале заднего вида, Петя может сказать, что это выглядит не так уж плохо. Темные цвета контрастируют со светлым бежевым пальто, а красный цвет притягивает к себе внимание. Этот шарф - одна из немногих ярких вещей, которые в последнее время Хазин видел на себе. Из багажника Гром достаёт две увесистые спортивные чёрные сумки и ставит их на землю. Расстегнув молнию одной из них, Игорь вынимает байкерский шлем, пару перчаток и протягивает их Хазину, вышедшему из машины. — Господи Боже, Игорь, во что мы ввязались? — В технику глубокого очищения. Мне нравится называть это так, – сидя над второй сумкой на корточках и поглядывая на Петю, Гром натягивает такие же перчатки на себя. — Мне эту штуку тоже надевать? – Хазин указывает на шлем, лежащий рядом с сумками. — Пока нет, а то меня не услышишь, – подбирая оба шлема с земли, Игорь встаёт. Он закрывает багажник, засунув в него обратно опустошенные чёрные сумки. — Пошли внутрь. Осмотрев ещё раз здание, израненное временем, поблекшие кирпичи, потемневшие бетонные стены и цветущую новую жизнь вокруг пережитка прошлого, Петя идёт вслед за Игорем в неизвестность. В разрушенные, разбитые окна лучами пробивается дневной свет, отражаясь бликами на осколках чего-то вечного, лежащих на земле. Хазин приглядывается к ним и видит разбитые тарелки, блюдца, чашки и другую посуду. — Игорь, скажи мне, где мы? Гром, стоящий впереди, поворачивается боком. На фоне бьющегося из окон света он выглядит отчетливым темным силуэтом. Силуэтом - проводником. Нужно идти за ним дальше. — Это фарфоровый завод. Был когда-то, – он двигается к стене, подбирая стоящий у неё металлический лом, который до этого не был заметен Пете, — я приходил сюда много раз, когда чувствовал в себе большую и разрушающую силу. Силу, которая может задеть не только кого-то, кто окажется рядом, но и полностью разорвать изнутри меня самого. Хазин чувствует, как начинает темнеть в глазах и ослабевают ноги, но надо держаться. Игорь продолжает говорить. — Здесь я могу посмотреть на то, насколько хрупкими могут оказаться объекты, попавшие под ударную волну. Здесь я могу увидеть последствия. Петя слушает внимательно, стараясь услышать всё и даже больше. Чувства переполняют это здание, имеющее много входов и выходов, но концентрация эмоций слишком велика, чтобы от неё не задыхаться. Носком ботинка Хазин поддевает фарфоровый осколок со звонким звуком, отражающимся в этом огромном посещении эхом. Эхом отдаётся в ушах и стук сердца. Игорь подходит ближе, надевая шлем на Петю, склонившего голову. Хазин поднимает чёрные бездонные глаза, смотря на красивое сосредоточенное лицо в дневном свете сквозь слегка расцарапанный щиток шлема. — Я трактовал это так, а ты сделай по-своему, – Гром вкладывает лом Пете в руку, укутанную перчаткой, — просто бей, забыв обо всём, кроме чистой эмоции, которую будешь испытывать. Осматривая лом в руке, Хазин проводит по нему второй раскрытой ладонью. Холод металла всё ещё ощутим, несмотря на плотную ткань и резину перчаток. В горле ком, спирающий дыхание, рёбра тоже сдавливают грудную клетку. Он думает обо всём и ни о чём, медленно поднимает одну ногу за другой, грузно и с треском перемещаясь по неизвестной траектории. Тело очень тяжелое, тянет к земле, хочется упасть лицом на острые осколки и никогда не вставать. Но Петя начинает бить. Посуда бьётся, разлетаясь разноцветными осколками в воздухе. Фарфоровая пыль встаёт перед глазами туманом и туманом в голове. Мысли разбиваются друг о друга с треском посуды, впиваясь осколками в подкорку мозга. Ничего страшного, заживёт. С каждым ударом он выпускает всю грязь, копившуюся в нем так долго — казалось, что всю жизнь. В ушах стоит звон, челюсть напряжена до сводящей боли. Наконец-то ему разрешили показать, что он на самом деле чувствует. Хазин бьёт железным ломом по фарфоровым остаткам чего-то когда-то целого, чувствуя себя при этом вандалом и великим создателем одновременно. Ведь для того, чтобы что-то построить, иногда нужно что-то сломать. Он ломает в своём сознании стены, закрывающие всё это время его настоящего. Полтора года назад, когда Петя был слишком близок к тому, что называют смертью, эта стена уже дала трещину. Удар за ударом, трещин становится больше. Для того, чтобы он смог собрать себя заново. И в следующее мгновение он отбрасывает от себя лом и обнимает Игоря, пошатнувшегося от такого резкого жеста. Несколько секунд Гром не понимает, что случилось, а потом не понимает, что нужно делать. Всё же он решает, что следует обнять в ответ. Руки бережно ложатся на спину Хазина, прижимая к себе сильнее. — Спасибо тебе. Спасибо, – приглушенный голос Пети звучит у груди Грома, Хазин утыкается носом в его колючий серый свитер, хватаясь за него руками, и весь дрожит. Игорь опускает подбородок ему на голову, опаляя макушку тёплым дыханием и согревая его самого своим теплом. У него получилось. Он смог помочь хотя бы ненадолго Пете выпустить из себя свою боль.