Если бы...

      Вспомнить — всё одно, что пережить заново. «Люди не способны помнить так ясно, но, быть может, именно в этом и не позавидуешь. Память жестока к вам», — говорил однажды Тьелкормо старик-атани. Тихие и веские слова его сейчас отчего-то особенно больно колотились в едко нудящие виски. Ещё одно доказательство: ведь сказавшего эти слова человека нет в Эа уже больше пятнадцати лет. Но лучше помнится самое яркое. Или самое страшное.       Серая хмарь… жуткая, совершенно невозможная тишь… горячие руки, притиснувшие к себе.       — Карнистиро…? Королю совсем плохо?       Совсем. Единый сохрани и помилуй, куда уж хуже. На камнях маслянистые темные пятна, неестественно скрюченные тела, темные рассыпавшиеся пряди. Финвэ и командир стражи Эахтар — без единого повреждения, только с кровавыми потеками из ноздрей и с чужими, словно искривлёнными лицами. А рядом, насмешкой, — Ильсармо-книжник, слышать даже не желавший о клинках, — с напрочь развороченной грудью.       — Их нет, — Макалаурэ совсем прозрачный, с посеревшими губами и истончившимися пальцами, — Я не слышу.       — Они мертвы? — неуверенно произносит его жена, даже не спрашивая, а словно пробуя на вкус эти слова.       Отец молча крутит в руках оброненный Эахтаром кинжал. Тьелкормо механически стягивает деду ворот расстёгнутой котты, словно боясь, что тот замерзнет в холодной тени, напрочь скрывшей залитый жутью Формэнос.       — Отец должен знать, — полувопросительно говорит Старший, с удивлением рассматривая красную каплю, оставшуюся на поднесённой к губам ладони, — Надо их… уложить?       Они ещё не осознавали потери. Только потом, уже изжив ужас, впившийся в рёбра, уже разглядев бесшумные, совершенно невозможные слезы деда, боль вдруг стала острой, неизбывной и жгучей. Только потом….       — Мастер Тэльпэ!       Странное обращение, однако. Прижилось в первые годы солнца, пока не знали ещё, к кому причислить этого юного нолдо. Сын младшего князя Химлада, в Амане он тогда бы ещё считался ребенком. Но здесь взрослели быстрее.       — Эльо? Что-то случилось?       Вот и ещё один недоросль Аглонской крепости со столь же неопределённым положением «отрока», как называли подросших детей смертные. Из тех, кого в Исход, как и его, практически унесли на руках. Даже младше. Ведь он сам даже помнит Древа. Их семья совершила путешествие в Валимар, как было принято в Амане, едва он чуть-чуть подрос. Тэльпэ помнил ослепительный свет, яркий до рези в глазах, руки матери на плечах, фигуру отца, склонившегося над чашей со светоносной росой. В сиянии смешанного света черты лица его казались резкими и тёмными, будто выточенными из камня. Эльо же родился уже на севере, в поселении мастеров, выросшем за первые три лоа изгнания вокруг их северной крепости. Свет Древ там был тусклее и холоднее. Серебряные лучи Тэльпериона едва разгоняли наплывавшую после смешения света темноту, но Лаурэлин сияла ярче, даруя окрест жизнь рыжим сосновым лесам и душистым лугам, окрашивая облака и небо в глубокие фиолетовые тона.       — Мастер Тэльпэ, тебя князь Куруфинвэ зовёт в мастерские.       Догорал закат. Тэльпэ встал, стряхнул с плеча пожелтевший осенний лист. В вечернем свете солнца берёза, заботливо сохранённая во внутреннем дворе крепости, больше не напоминала Лаурэлин. Обычное дерево. Пусть и красивое очень.       Воспоминания уходили.       Интересно, каково остальным? Тем, кто старше.       ***       Отец раздумчиво смотрел на догорающее в горне пламя. На сероватой рабочей рубахе из грубого льна чернели угольные разводы. Кожаный фартук он уже снял и повесил на медный крючок возле входной двери, вплавленный в чеканную основу — простой узор из спирально закрученных линий, похожих на вьюнковые усики. Тэльпэ сам делал его когда-то, ещё в конце первого столетия после восхода солнца, когда у отца дошли, наконец, руки до обустройства собственной мастерской.       Свет лампады высвечивал белые листы бумаги на письменном столе. Исчерканные свинцовым карандашом чертежи, похожие на механизм винтового подъёмника. Опять совсем не то. Тэльпэ знал, что любил отец: пламя в горне, горячий блеск металлов и тяжесть молота в руках. Не просто мастер, а Искусник, пятый сын Феанаро терпеть не мог однообразной работы, но в смертных землях отчего-то было сложнее творить. Нужны были мечи, стреломёты и стрелы, доспехи и щиты, подъемные механизмы и системы водопроводных труб внутри крепости. Не штучно, ради интереса и красоты, а много, быстро и постоянно. Вот и уходят в горы отряды в поисках месторождений железных руд, киновари, малахита и угля для выплавки металлов, а у князя Аглона болит голова от чертежей, планов и бесконечных расчетов. От донесений о бесконечных орочьих набегах, в конце концов.       Скоро будет триста девяносто солнечных лет с начала Осады. Триста девяносто — и ни одного спокойного. Сначала постройка Северных Врат Аглона — первой крепости нолдор на востоке; потом возведение Южных — главной цитадели их земель. Небыстрое, непривычное дело. Но учиться пришлось.       Тэльпэ уж не помнил, когда отец последний раз делал что-нибудь для души. Для себя. Разве что иногда запирался по вечерам в мастерской, выдумывая братьям или сыну какие-нибудь чудные подарки. В такие дни он бывал веселее обычного. И дядя Тьелко старательно искал поводы: вспоминал то о годовщине прорыва осады Фаласа, то о юбилее со дня постройки какой-нибудь крепости, башни или шахты, то о чьем-нибудь дне зачатия или и вовсе о смешном аманском празднике — Дне Алых Лент.       Тэльпэ поймал себя на том, что они с отцом уже долго молчат вместе, одинаково уставившись на огонь. Да что за день сегодня. Сплошь мысли и тени прошедшего.       — Сын, — тихий голос и долгий взгляд.       — Да?       — Ты как сегодня? У тебя на лице написано несоответствие мыслей и настоящего.       Заметил. А ведь бывают дни, словно и нет отца. И обидно было раньше, в детстве, до горечи. Но потом вот так, вечерами, приходит, спрашивает. И смотрит, долго, вдумчиво, как будто впитывает его целиком: и лицо, и слова, и улыбку. Теперь понятнее стало. Что тут скажешь — правитель. Как не простить — отца.       — Расскажешь, о чем думаешь?       — Так…. Вспомнилось разное… Прошлое. Целый день мысли о нём.       — У меня тоже, сын, у меня тоже.       О чём же? О пламени, что унесло деда? О тех кругах звёзд, пока не было света? О матери? Моей или твоей?       Отец встал, подошёл к столу, коротко кивнул, подзывая, оперся ладонями на потемневшую дубовую столешницу. Темная коса из трёх прядей, перевитая гербовыми лентами, алыми с черным узором, заострённым клинком легла вдоль позвоночника.       Тэльпэ встал рядом, всмотрелся в чертёж.       — Здесь было не так, верно? Зачем ты добавил ещё три блока? Там же не хватит места, а штольни довольно близко пробиты.       Отец кивнул.       — Сейчас не хватит. Но смотри. Вот расчёты.       Минут пять Тэльпэ сосредоточенно вчитывался в каллиграфический отцовский тенгвар. Тот всегда писал образцово — независимо от важности бумаги.       — Ага…. Пробить нишу наверх? Но ведь придется прекращать работы.       — Пауза в полторы недели вполне окупится. Но дело не в этом, — отец аккуратно, краешек к краешку сложил верхние листы и убрал в средний ящик стола, предварительно вложив в кожаный чехол с невнятной чернильной пометкой, — Смотри-ка сюда.       На столе остался ещё один бумажный лист. Он был длинным и ранее сворачивался в свиток, потому загибающиеся углы придерживали три шестигранные гайки и один поставленный на шляпку болт. На листе было что-то помечено алым: галочками и кружочками.       — Сегодня прибыл гонец от рудокопов. В шахте обрушилась центральная система креплений, повреждены рельсы и освещение. Из-за повышенной влажности прогнили деревянные балки, нужно полностью менять перекрытия, поэтому работы всё равно будут прерваны. Мы решили, - отец скривился, явно ругая себя во все корки за отсроченный в прошлом году ремонт, - Заодно поднять потолок, поставить новый подъемник и заменить зубчатые колеса тут, тут и здесь, — его пальцы упёрлись в три красных кружочка на чертеже, — Эти два — третьего размера, и ещё одно — пятого.       Тэльпэ качнул головой, тоже досадуя на внезапную аварию.       — Я одного не понял: причем здесь я?       В шахтах была мастерская, в которой работал один из лучших мастеров Химлада.       — Ангайнэр ранен, работать не может, Фаньяро один не справится. Эстелиндо просит отправить мастеров. Ты же хотел отправиться в шахты. Поедешь?       Тэльпэ любил горное дело. Он давно уже был не прочь снова съездить к месторождениям, спуститься в шахты, поучиться у рудокопов и послушать подземную музыку – тихий разнозвучный шепот. Мастера-нолдор, как и кхазад, слышали голоса камня, подобно тому, как синдар и авари – голоса леса, а тэлери и фалатрим — голоса моря. Подземные руды и минералы ощущались по-разному, как звуки разной высоты, выплетая горную песню, скованную только Единому известным ритмом. Слушать – не переслушаешь.       — Поеду.       — Ну и отлично. Рельсы и просушенные балки есть в запасе в шахтах. Зубчатые колеса возьми последнего производства, с нашего склада. Они будут надёжнее старых. Остальное, в случае чего, придется делать на месте. Возьмёшь с собой мастера Айкахена в помощь, на всякий случай нескольких пограничников и отправишься с обозом продовольствия. Одно дело пришлось бы его собирать. Неделей раньше, неделей позже…       — Когда выезжать? Послезавтра на рассвете?       — Нет. Завтра после полудня. Найди гонца и расспроси, что необходимо. Времени должно хватить на сборы.       Тэльпэ кивнул. Отец единым движением смахнул гайки и болт в жестяную коробку, заново скатал мигом свернувшийся двумя трубочками лист и протянул сыну.       — Держи. Возьмёшь себе. А теперь — спать. Не забудь умыться и вычистить зубы.       — Папа!       Отец тихо рассмеялся.       — Шучу. Пошли, поужинаем. Альмадил уже ждёт нас, а ему мой грозный братец Турко наказал за нами следить. Чтобы кушать не забывали, спать… Зубы чистить, опять же.       Тэльпэ очень захотелось обнять отца. Вот такого, родного, близкого и теплого, как меховое одеяло. Сейчас, в этот самый момент. Потому что потом он снова станет Куруфинвэ Феанарионом, вторым князем Химлада, холодным закалённым клинком.       Всё они, семеро братьев, умели вот так застывать. И ждать, какая неизмеримая тяжесть не лежала бы за этим ожиданием.       — Папа!       Отец обернулся.       — Всё будет как должно, знаешь? Всё правильно.       В кольце родных рук было тепло и спокойно.       — Знаю.       ***       — Так ты поедешь в шахты?       Они сидели втроём на крыльце небольшого двухэтажного домика в тени яблоневых ветвей. Здесь жил среброкосый нолдо Ньенинквэ, мастер-литейщик, с дочерью и учеником. Он принял в семью и взял на обучение Эльо, Эленасто, сына погибшего друга. Сейчас этот юный нолдо с задумчивым видом грыз сочный паданец в ожидании ответа. Рядом сидела белоголовая молчунья Сильвин, и ножом вытачивала из орешниковой чурки фигурку коня для raxenuru.       — Да, поеду.       Здесь, в городе, прибившемся к стенам крепости, жили в основном мужчины. Горняки и работники с металлом и камнем. Почти каждый отстроенный дом был вместе с тем мастерской, и каждый эльда был готов немедленно отложить кувалду и взяться за меч.       Те семьи, в которых были дети, поселились на высоком западном берегу Келона. Там, между рекой и березовыми подлесками, постепенно вырос довольно большой укреплённый посёлок. К северу от него, где берег спускался вниз к пойме реки, цвели летом разнотравные заливные луга, на которые подростки гоняли на выпас домашний скот, а к югу золотились засеянные хлебородные поля. В поселке жили и люди: суровые халадин, чьи предки пришли из Таргелиона, но отказались держать путь на запад, и потомки Беора и Мараха, сменившие дикие поля Эстолада на земли Химлада.       — Тэльпэ, — Сильвин вскинула голову, положила нож и необструганную фигурку на скамью — Ты сказал, мастер Ангайнэр ранен? Опять орки?       Сильвин была самой юной из эльдиэр Аглонской крепости. Мастер Ньенинквэ признал её взрослой в год начала Осады Ангбанда, о чем позже сильно жалел: заставить гордую девушку отправиться на юг смог бы после этого только личный приказ одного из князей Химлада.       — Да, они самые. Моринготто разводит их, как крыс, и шлёт на убой целыми отрядами. Но в расплату за десяток-другой орчин и гауров в Мандос неизменно уходит кто-нибудь из наших, — ответил девушке Тэльпэ, от внезапно нахлынувшей злости сломав напополам яблоневую ветвь, которую крутил в руках, — король Нолофинвэ давно устал ждать.       Он резко умолк. Этот болезненный разговор был прилипчивее слепня в летний изнуряющий зной. Нолдоран устал ждать. Принц Финдекано предлагает собрать войска. Князья Дортониона грезят о штурме Ангбанда. А Майтимо Руссандол говорит, что их силам Железную крепость не взять.       — Мы просто все ляжем у её стен. Бессмысленно. Моринготто вылезет сам. Пусть его войска обломают зубы о Химьярингэ и Минас Тирит. И тогда у нас будет хоть что-то посущественнее надежды.       Отец считал также. Но всё-таки это было сложно: решить и отстоять слово. С каждой смертью прорывались сомнения, но даже не она была худшим исходом. Бежать с рудников Ангамандо удавалось единицам. Вырвать рудники из сердца — никому.        — Будь осторожен, мастер Тэльпэ, — тихо попросила Сильвин, — Это глупо, но я боюсь.       — Будь спокойна, — улыбнулся тот, — Обычная поездка. Вернусь уже через три седмицы. Отец просил быть в крепости к моменту его отъезда в Таргелион. Дядя Морьо… ну, князь Карнистиро, зовёт его на переговоры к кхазад.       Девушка нервно улыбнулась и снова взялась за фигурку. К дому со стороны трёхэтажного здания складов быстрым шагом приближался мастер Айкахен.       — Мне пора идти, — Тэльпэ встал, — Хочу зайти к отцу перед отъездом.       Эльо коротко сжал его плечо. Сильвин на миг подняла светлые глаза.       — Удачной поездки, Тэльперинкваро.       — Спасибо, — Тэльпэ коротко прижал ладонь к груди, — До встречи.       ***       Шахты, к которым должен был ехать Тэльпэ, находились севернее Аглонского прохода с западной стороны Эред Горгорот. Отвесные склоны в этой части гор не позволяли подойти к ним с принадлежащего Химладу берега Ароса. Дорога, удобная для продвижения обоза, лежала через Дор Динен к его истокам, где Эред Горгорот разделялись на два хребта, Аглонский и Ладросский, между которыми некоторое время шла низкая, вполне проходимая тропа, оканчивающаяся горной долиной, в которой и стоял горняцкий посёлок.       На повозки нагрузили взятые со складов детали, мешки зерна и картофеля, запасы мяса, деревянные бочонки с квашеной капустой, морковь, лук и чеснок. С особым тщанием упаковали в холщовые мешочки высушенные травы. Чернокосая нолдиэ-целительница, жена одного из мастеров, бережно доставая с полок высушенные травницами сборы, обстоятельно объясняла Тэльпэ:       — В темных мешочках — те, что против воспалений при ранениях. Девясил и живица, листья одуванчика и подорожника. А в светлых — малина, зверобой и липовый цвет от лихорадки. Отдельно — ромашка, мята и душица для чая. Спокойного вам пути, мастер Тэльпэ.       Пока пожелания сбывались. Дорога текла медленно и неимоверно скучно. Ранняя осень в этом году выдалась теплее иного лета. В застывшем воздухе витал тяжёлый запах увядающих трав. Озлившиеся к осени мухи въедливо жужжали и кругами носились вокруг всадников, вынуждая их досадливо отмахиваться, а то и вовсе ожесточенно бить себя по не скрытым одеждой местам.       Повозки сопровождали трое нолдор, не считая его самого, мастера Айкахена и Эрривэ, молодого горняка-посланца. Двое шли впереди, по обеим сторонам от тянувших возы быков, остальные верхом. Неимоверно тоскливый путь немного скрашивала наладившаяся беседа с Эрривэ. Посланец живо рассказывал о горняцкой жизни и столь же живо интересовался последними вестями с границы.       Дорога шла чуть под уклон.       Постепенно каменистый берег буйного в этих местах восточного притока Ароса, поросший неприхотливыми травами, сменили песчаные почвы с низким осиновым подлеском, из которого как-то незаметно вырос светлый сосняк. Вдоль наезженной дороги деревца стояли низенькие и чахлые, зато к востоку бор раздавался вглубь и вширь, постепенно зарастая до совсем уж непроходимых чащоб — рай для зверья, и ад для путника.       На ночлег остановились в небольшом охотничьем домишке, специально срубленном на полпути к Бродам. Распрягли быков, пустив их пастись, и расседлали коней. Немного посидели на улице, отдавая честь зажаренной на костре дичи и прекрасному повару Айкахену. Под вечер похолодало. В высоких кронах сосен зашумел-засвистел ветер, отогнавший тягуче зудящих над ухом комаров. По-осеннему холодные порывы начали ощущаться сильнее, нежели тепло от костра, и решено было забираться в дом.       В нём было даже жарковато от загодя растопленной печи, чуть-чуть пахло дымом, тянувшим из плохо промазанных глиной печных щелей. По полу уже разбросали соломенные тюфяки. Они были чуть влажноватыми, но вскоре нагрелись в теплом воздухе, и теперь в комнате усыпляюще пахло прелым сеном, к запаху которого примешивались нотки заваренной в медном чайнике душицы.       Караул решили не выставлять. Крепкие стены защитят от всех зверей, включая гауров, а орчинам пробраться вглубь Химлада сквозь заслон гор и крепостей не удавалось вот уже три сотни лет.       К вечеру второго дня пути маленький отряд без приключений добрался до охотничьего поселения у Бродов, где обычно останавливались на отдых путешественники. Слившийся воедино Арос разливался здесь непривычно широко, каменистое, непредсказуемое дно переходило в ровное песчаное, успокаивалось бурное течение, делавшее эту, в общем-то, неглубокую реку тяжёлой для переправы. Берега поросли тростником, но дно было твердое, а вода изумительно прозрачная. Стоило взбаламученному песку вновь осесть на дно, как становилось видно каждый мелкий камешек, каждую лежащую на дне раковину. Несмотря на холодные ночи, днём всё ещё стояла совершенно летняя жара, и Тэльпэ не сумел отказать себе в удовольствии искупаться в прибрежном обрыве, смывая дорожную пыль. Неизменно холодная вода горной реки сперва обожгла, будто ледяная, но вскоре ощущение холода сменились приятной прохладой. Мокрая коса потяжелела, набрякла от влаги, и Тэльпэ решил распустить и промыть волосы, лёжа на спине и разбирая руками густые пряди.       Переправляться решили ранним утром следующего дня.       ***       Грохнуло внезапно. Спустя, наверное, пару часов после полуночи. Будто снизу, из глубин, забили кузнечным молотом. Земля содрогнулась раз, другой, третий, потом все стихло. С края стола свалился и разлетелся на черепки глиняный кувшин, серебристо заблестела на полу расплескавшаяся вода.       Тэльпэ рывком сел, одеяло с тихим шорохом свалилось на пол. Повернул голову. Справа от него на соседней кровати с совершенно безумным видом в той же позе замер Эрривэ. Лицо его в темноте казалось белым, тёмно-рыжие волосы выбились из заплетенной на ночь косы. Свет луны холодными бликами отражался в широко распахнутых светлых глазах.       — Мастер Тэльпэ… Вы тоже… Мне не приснилось?       — Нет, кажется… — растерянно откликнулся тот.       — Но что? Земля будто содрогнулась…       Тэльпэ не знал, что сказать. На первом этаже заскрипела дверь, и раздались торопливые взволнованные шаги. Раздался громкий звук, плеск воды и металлический лязг, потом снизу донеслось тихое, но вполне отчётливое описание ситуации на восхитительной смеси нелетописного квенья и валарина.       Судя по всему, кто-то из хозяев дома налетел в потёмках на полное воды ведро.       Хлопнул ставень. Тэльпэ вскочил с постели, натянул штаны и, не застёгивая рубашки, направился вниз по крутой деревянной лестнице. У сероватого проема окна стоял встрепанный нолдо в одних полотняных штанах. В углу валялось ведро, а по деревянному полу разливалась огромная лужа.       — Что там? — тихонько спросил Тэльпэ.       Нолдо обернулся, глаза его слегка сверкнули, тревожно отражая звездный свет.       — Пока ничего. Тэльперинкваро, если не ошибаюсь?       Тэльпэ кивнул. С лестницы аккуратно спустился Эрривэ, держа в одной руке горящую свечу. Прошлёпал босыми ногами по мокрому полу и поставил подсвечник на стол. Потом всё также молча подошёл к двери и вышел на крыльцо. Пахнуло ветром и холодом ещё сильнее, нежели от открытого окна. Эта часть дома не отапливалась, и Тэльпэ ощутил, как руки и спина покрылись гусиной кожей.       Визгливо скрипнули петли, из отапливаемой части дома вырвался сильный и ровный свет, приглушивший робкий свечной огонек. Второй из хозяев, Рокьэнсурэ, держал в руках лампаду.       — Все тихо? Тогда дверь прикрой, — обратился он к горняку и добавил немного непоследовательно, — Мне это не нравится.       — Удивил, — буркнул его друг, затворяя и ставни, — Надеюсь, ты имеешь в виду причины этой землетряски, а не то, что тебе дует.       — Наринкэ, если я прав по поводу причин, то нам всем скоро будет совершенно неважно, дует ли, не дует. Всем станет жарко.       Тэльпэ нервно сцепил руки. Он видел, как сурово окаменело лицо Эрривэ, как стиснул столешницу охотник Наринкэ. Каждый из них прожил слишком долго на границе, чтобы глупо лелеять пустые надежды.       — Когда-то он рушил горы…       Земля задрожала вновь, слабее, чем в первый раз, но гораздо продолжительнее. Тэльпэ слегка качнуло, Наринкэ вовремя сел на подрагивающую скамью, Рокьэнсурэ, ругаясь шепотом, схватился за ушибленную распахнувшейся дверью голову.       А Эрривэ, белый как полотно, как стоял, так и сполз на пол, судорожно прижимая к руки к груди. Он словно никого не видел враз потемневшими от чужой боли глазами.       — Держись, отец, не смей, не вздумай…. Слышишь! Нет… — шепот клоками повис в тишине.       Горняк поднял абсолютно пустые глаза.       — В шахтах, скорее всего, обвал.       ***       Вестей с крепостей Аркалондэ ждали с самого утра. Ночное землетрясение — слово пришло из неспокойных земель Таргелиона — всполошило всё небольшое население Бродов. Низким бревенчатым домам подземные удары не причинили особого вреда, вот только сложенные кирпичные печи пошли длинными тонкими трещинами, да побилась хрупкая глиняная и стеклянная посуда.       Никто не спал.       Незадолго до утра в предрассветных сумерках небо на северо-западе посветлело и помутнело одновременно. На горизонте над вершинами Эред Горгорот повис сероватый туман. Слабо потянуло гарью, как от далекого лесного пожара.       Голубь прилетел, когда солнце уже поднялось. Письмо было написано лично князем Куруфинвэ.       Отец писал, что разведчики с северо-западных укреплений Лотланна, тех, что стоят дальше Аглонского хребта гор, видели, как после полуночи, одновременно с начавшимися сотрясениями, задымила, а затем и запылала грохочущими всполохами вершина Тангородрима. Издали было видно, как раскаленные струи медленно поползли вниз к северной границе Ард-Гален. К рассвету равнина запылала. Высокие и суховатые от непривычно теплой осени травы горели охотно, и огонь расползался во все стороны со скоростью лавины. Северо-западные пограничные отряды снялись первыми, отступив к самым многочисленным центральным рубежам, где находился сейчас князь Туркафинвэ. Необходимо было вести срочные работы по восстановлению полуразрушенных землетрясением насыпей и каменных укреплений, способных остановить пламя.       Южная крепость оказалась почти не повреждена. У Северных Врат обрушилась только старая башня, слегка сколупнув часть стены с бойницами и стреломётами. Зато колдовская завеса, мешающая осанвэ, усилились, дотащив обрывы связей лишь дальними смутными отголосками. Из тех горняков, у кого в Химладе жили родичи, в живых не осталось никого.       Эти чары ответным ударом повисли на границе с Ард-Гален с самого начала Осады Ангбанда. Они ощущались странно, как тяжёлое одеяло, окутывающее чужие сознания. Тэльпэ помнил, как испугался страшно, когда внезапно не смог дозваться ни отца, ни Тьелкормо. Старшие и Средние уехали тогда с дружинами к Аркалондэ, строить Северные Врата позади первого рубежа укреплений, оставив Младших и эльдиэр с детьми на южном берегу Мистарингэ.       Все попытки дозваться до родичей разбивались о мягкую и бесформенную, но сплошь утыканную шипами стену. Нескольких малышей, не способных закрыться, целители едва удержали в живых, самые упорные эльдар теряли сознание, часами не приходя в себя. Непривычное одиночество мутило разум, расплывалось тяжелым болезненным туманом, и над поселением повисла с трудом сдерживаемая паника. У Тэльпэ жутко ныли виски, словно в них медленно вкручивали зазубренные арбалетные болты, не хватало сил даже думать, не говоря уж о более серьезных делах.       На третий день этого безумия с Амбарто связался дядя Макалаурэ, выцепив у чар несколько тягучих секунд мысленного контакта. Едва Певец успел успокоить брата, как связь оборвалась, чуть не добив Младшего адской болью. Его буквально вывернуло наизнанку, словно после тяжелого сотрясения, на добрых шесть дней приковав к постели. Потом, спустя месяцы неизвестности, вернувшийся к Мистарингэ Карнистиро рассказал, что у менестреля тогда кровь хлынула чуть ли не из ушей, лопнули даже глазные сосуды, окрасив алым закатившиеся белки. Большего же не сумел и вовсе никто. Осанвэ стало среди тех, кто держал Осаду запретным.       Спустя несколько часов после получения вестей с Севера к штольням снарядили поисковый отряд, который возглавил посеревший от горя Эрривэ. Он постучался в двери приютившего их дома ранним утром на третий день. Мокрый с ног до головы после переправы, обманчиво спокойный и какой-то посуровевший. Тэльпэ ждал его возвращения. Его поездка теперь не имела смысла, но он хотел лишь точно знать, что случилось.       Дверь горняку открыл вторую ночь не спавший Наринкэ.       — Нашли? — его хриплый голос застал Тэльпэ на последних ступенях лестницы.       — Никого. Обвал уничтожил даже подступы к посёлку, что говорить о квенди.       Эстелиндо, Ангайнэр, Фаньяро, Алассэмо…       А будет ли Мандос милосерден?       Они стояли втроём возле крыльца.       — Мастер Тэльпэ! — Эрривэ тронул его за плечо, — Когда вы возвращаетесь в крепость?       Горечь сжала сердце тисками.       — Сегодня. И как можно скорее.       — Рокьэ поедет с вами, - Наринкэ резко вскинул глаза на Тэльпэ, — Княжич, позвольте! Жена его брата потеряла мужа и сына….       — Я понял, — перебил тот, — Позволю.       ***       Мутная дымовая завеса повисла над Аглонским проходом. В степях горело все, что могло гореть. Всё, что не могло — горело тоже. С Ард-Гален пламя перекинулось на Лотланн, выжигая все дотла, забивая ядовитой гарью сухой, дерущий глотку воздух. Рубежные укрепления, хвала небесам, позволили Тьелкормо сохранить на границе отряды, успевшие окопаться от огня вкруговую со всех сторон, но дышать и смотреть в этом, arda urine, гнилом пожарище было совершенно невозможно.       Когда Тэльпэ со спутниками достиг городка, от Северных Врат пришли вести, что пламя постепенно стихает. Равнина почернела и пылила горячим пеплом, от остывающей земли тянулась едкая хмарь. Выслать разведку туда, где ещё два дня назад стояли северо-западные рубежи, было нельзя никак, а почти отвесные склоны Аглонского хребта полностью скрывали от взгляда земли Ангамандо. Пограничная крепость чувствовала себя одинокой и полуослепшей, суровая тревога повисла над ней, будто вдавив землю тяжестью единственной мысли:       — Дождались, - сказал отец.       Тэльпэ встретил его с внутренней стороны врат, уставшего и мрачного, но будто сияющего изнутри яростным светом. Южная крепость была приведена в состояние полной боевой готовности.       — Не выдержал Моринготто. Вылез. Начало, конечно, так себе, но всё оно, может быть, к лучшему. Придется ехать на север. Там крупные разрушения, и необходимо моё присутствие. Если придут вести от Майтимо, немедленно шли гонцов.       Отец опять говорил тяжёлыми, рублеными фразами. Словно предчувствуя страшный, долгий, но последний рывок.       — Ты останешься здесь, Тэльпэ. С Альмадилом. Ждите вестей.       — Хорошо, отец.       Они вдвоем прошли Врата насквозь. Всадники уже седлали коней. В голову пришла мысль, что он мог и не успеть увидеть отца. Потом, когда пыль уже начала оседать, Тэльпэ понял, что все ещё смотрит вперёд, на север, а плечом ощущает тепло от отцовской ладони.       Что-то будет. И пусть будет как должно.