Если бы...

      На крепостных стенах гулял ледяной ветер. Стенные уступы и бронзовые навершия стреломётов белели от налипшего снега. На меховом воротнике кожуха повисли тоненькими сосульками растопленные дыханием снежинки. Они неприятно холодили подбородок, заставляя Тэльпэ выше поднимать голову, зацепляя взглядом ясные холодные небеса и безжалостно-равнодушное зимнее солнце. Он протянул руки к дымящему костру, стараясь отогреть застывшие даже в рукавицах пальцы. Кругом волнами лежали холмы, у подножий которых темнели чуть врытые в промёрзлую почву полуноры и землянки. Вокруг Химьярингэ кольцом стояли орки.       Было тихо. Последний приступ был отбит незадолго до рассвета в противоположной стороне крепости. Всю ночь они провели как на иголках, ожидая штурма и с севера, но до них доносились лишь будоражащие кровь звуки боя с другой стороны крепи. Сейчас же сквозь утреннюю тишину чуткие уши эльдар улавливали лишь шуршащий шум и стук инструмента о камень. Мастера-каменщики вновь восстанавливали раздробленные камнями прикрытия внешних стен.       — Мастер Тэльпэ! — тихо окрикнул его Эленасто, стоящий у соседнего уступа. Глаза друга были тревожны.       Обычно дозорные молчали. Сказанные слова на холоде вырывались паром, после чего тут же леденели губы, в тепле покрываясь кровящими трещинами. Если и говорили, то только о важном, берегли тепло и силы.       — Что? — тут же откликнулся Тэльпэ.       — Rauco.       — Где?!       Кровь будто побежала быстрее, прогнав дрожь, с которой обычно удавалось бороться только напряжением мышц. С тех пор как ударили морозы, воины Химьярингэ ни разу не видели проклятых огненных тварей. Тэльпэ метнулся к другу, но Эленасто вдруг расслабился и тихонько хихикнул, толкнув его в плечо.       — Смотри, — он кивнул чуть левее, — помнишь, мастер Ньенинквэ предполагал, что валараукар на таком холоде чернеют и дымятся. И потому не идут в бой. Он угадал, знаешь ли.       Тэльпэ обернулся в указанную сторону. От одной землянки к другой как раз переползала, иначе не скажешь, черная, дымная и рогатая эльдаобразная глыба.       Губы невольно растянулись в улыбку, болезненно треснула только зажившая ранка, и на поднесённой к губе ладони осталась алая капля.       — Эльо, об этом надо доложить.       Меховая шапка, скрывающая лицо юного нолдо, качнулась в согласном жесте. До окончания смены оставалось не больше сорока минут.       Они умолкли, продолжая мерить шагами доверенное им пространство. Движение помогало хранить тепло. Эльо даже вскользь пошутил как-то:       — Знаешь, мне кажется, что мы уже полдороги до Аглона намотали… Толком не сходя с места.       Осадой Холодного Холма, к которому господа северяне старательно притерли стражей восточного пограничья, ведал и руководствовал сам Косомоко с подручными. Морозы, владыкой коих почитал себя Властелин Цитадели, не радовали их совершенно, однако звать на помощь хоть ту же Рысь, засевшую в оставленном химладском Ущелье, как змея в засаде, Первый-из-раукар отчего-то не спешил. Видно, надеялся оставить за собой гордое звание триумфатора Востока, по весне собственноручно дожав сыновей им убитого Короля. Впрочем, ощерившаяся крепость всячески поддерживала это его стремление, старательно изображая отважного, но умирающего в снегах лебедя, и рыпаться отнюдь не спешила. Майтимо Руссандол, разыгрывая за стенами Химьярингэ эту достойную тирионского театра драму, втихомолку приберегал силы для отчаянного, решающего рывка.       Но сейчас над крепостными стенами висела сосредоточенная тишина. Только ветер свистел меж восьми разноверхих башен. И Тэльпэ вновь погрузился в настороженное созерцание белого снега и серого дыма на всех доступных взгляду пространствах.       Спустя час стражи рассветной смены уже сидели в одной из небольших башен, разделяющих пролеты внешних стен. Заснеженная одежда постепенно оттаивала, и теперь с неё капала вода, с шипением испаряясь на раскаленных кирпичах жарко натопленной печи. Когда Тэльпэ с Эленасто вошли в комнату, по коже табунами побежали мурашки от всепоглощающего тепла. В ответ на скрип несмазанных петель на циновке приподнял уши огромный, размером с годовалого теленка, пёс пепельного окраса. Узнав Тэльпэ, зверюга радостно приподнялась, забив хвостом об пол.       — Хуан! — Тэльпэ, присев, положил ладонь между ушами, потрепал пса по холке. Тот в ответ едва не свалил его с ног, стремясь попасть языком по лицу — единственной свободной от одежды части тела.       — Ну, Хуан, пусти, дай хоть разденусь! — неуклюже, да и не слишком активно отмахивался Тэльпэ, — Дядя Тьелко!       Тьелкормо завтракал, медленно откусывая маленькие кусочки от половины ржаной лепешки и запивая каждый несколькими глотками слабо заваренного кипятка. Он явно устал невероятно после ночного штурма, но теперь никак не мог уснуть.       — Хуан, оставь, потом нацелуешься! — каким-то странным тоном бросил псу старший князь Химлада.       Сколько Тэльпэ помнил дядю Тьелкормо, столько же помнил и огромного пса Оромэ. У него можно было уснуть под боком, он же стал для него первым «конем», катая на спине по Формэносу, как катал раньше Амбаруссар по Тириону. Он же разыскал Тэльпэ, заблудившегося в лесу на южном берегу Мистарингэ, когда тот сбежал из лагеря, разобидевшись на вечно хмурого и занятого отца. Он же дотащил до ближайшего разъезда нарвавшегося на отряд орков дядю Морьо. Словом, Хуан был всегда. Всегда рядом.       Тэльпэ, наконец, разделся, оставшись в одной льняной рубахе-косоворотке с алой вышивкой и узких штанах. Рядом, сидя на табурете, Эленасто стаскивал сапоги сразу вместе с толстыми шерстяными обмотками.       Тьелкормо уже разлил в кружки горячий чай. Ожог на предплечье заживал до странности долго, отчего рукой он всё ещё действовал неловко.       — Моринготтовы твари, чтоб им всем поморозиться! — буркнул в ответ на сделанный по всей форме доклад.       — Надо будет рассказать мастеру Ньенинквэ, что он нечаянно попал в точку, — с улыбкой закончил Эленасто.       Дядя Тьелко неожиданно помрачнел, как туча в грозу.       — Эльо, мастер Ньенинквэ сегодня погиб во время ночного штурма с юга. С ним ещё дружинник Макалаурэ, а один из верных Айканаро тяжело ранен. Вы стояли с ночи на севере и не знали…       Тишина. Треск дров в печи.       — Нет…       — Сильвин…       ***       После зимнего солнцеворота ударили настоящие морозы. Раньше снег летел мокрый, крупными хлопьями, при малейшем потеплении расползаясь слякотными лужами. Теперь же противная сырость застыла скользким, слегка припорошенным белой крошкой полотном. Ступени лестниц обледенели, с конусных крыш и плоских навесов внутренних построек свисали длиннющие сосульки, то и дело срывающиеся вниз и разлетающиеся на прозрачные осколки, которые подбирали юные эльдар для своих ледяных скульптур. В отличие от ущелья Аркалондэ, где практически не было детей, в Химьярингэ Тэльпэ заметил их не меньше полутора дюжин. Наверное, именно они навесили по каменным стенам башен деревянные таблички с уморительными алыми надписями:       Мы просим вас: Не оступитесь!       И от сосулек берегитесь!       Внизу были прорисованы умоляющие рожицы с грустно опущенными вниз ушами. При взгляде на это творчество обитатели крепости невольно улыбались и начинали подозрительнее коситься на ледяные гребни на крышах и на коварно спрятанный под тонким слоем песка и снега ледяной каток. Впрочем, Тэльпэ подозревал, что идея принадлежала Рускайвэ, которая в первый же день гололедицы вынуждена была вправлять запястье одному эльда и накладывать на ногу шину другому.       Холм Химринг напоминал одинокий остров среди вражьих застав, сплошь заполонивших княжества Пограничья. Моринготто не сомневался, что рано или поздно дожмёт ненавистную крепь, чтобы спокойно продвигаться и дальше вглубь Восточного Белерианда. Замыкая кольцо, орки полностью перегородили все пути сообщения, судя по всему отстреливая даже голубей. Трижды проклятая неизвестность выводила из себя почище иных приступов.        Ответных писем из Таргелиона и Барад-Эйтель не пришло, и братья пребывали в неведении касательно судьбы Карнистиро и защитников Хисиломэ. Зато в начале Рингарэ прилетел почтовый ястреб от близняшек. Амбаруссар ещё в Амане, мечтая о полётах и завидуя быстрым птичьим крыльям, научились ладить с пернатыми, практически полностью переняв все разнообразие их сигналов.       Ястреб, прозванный Тирином, был ранен и едва сумел добраться до цели.       В письме Младшие сообщали, что беженцы из Аглона добрались до населенных территорий Эстолада и теперь находятся под защитой охотничьих отрядов Амон Эреб. Отец облегчённо вздохнул, а дядя Тьелко, рассмотрев пробитое стрелой крыло, во всеуслышание заявил, что орочьё ответит сторицей за покушение на жизнь птицы, отважно доставившей столь хорошие вести.       Присутствующий здесь же Макалаурэ вздохнул. Он очень тяжело переживал поражение и гибель своих воинов. Отсутствие известий от тех, кто отступал за Гелион из его сожженных до пепла земель, неусыпно терзало менестреля необоснованным чувством вины. И без того страшно исхудалый после ранения, князь Врат напоминал не то узника Ангамандо, не то собственный призрак тех времён, когда вместо девяти их практически в одночасье осталось всего семеро.       Едва очнувшись, он немедленно взял на себя внутренние дела осажденной крепости, оставив на откуп братьям оборону и ответные вылазки. Со свойственным ему аккуратизмом, напоминавшим Тэльпэ отца, еле стоящий на ногах эльда железной рукой наладил осадный быт, жестко распределив имеющиеся запасы продовольствия, теплой одежды и прочих жизненно нужных мелочей. Он словно хотел забыться за этой своей незаметной работой, отгораживаясь ей, как щитом, от чужой помощи и сочувствия. Особенно тщательно князь-менестрель проверил кладовые с сушёными ягодами и фруктами, квашеной капустой, луком и чесноком. С первых темных лет у озера Мистарингэ он слишком хорошо помнил ценность каждой кислой ягоды, каждой чесночной головки, способной уберечь жизни и предотвратить болезнь, от которой начинают кровить десны, а по всему телу ползёт дурманная всепоглощающая слабость.       Отоспавшись пару дней и придя в себя, Тэльпэ занялся мастерскими, прерываясь только на обязательные часы дозора на внешних стенах. Такого размаха кузнечного и каменного дела как в Химладе и Таргелионе здесь не наблюдалось. Внутри крепости помимо этого занимались выделкой бумаги и переплетением книг, деревообработкой, стекольным и гончарным ремеслом.       Но во время осады важнее всего наличие оружия. Ремесленники Аркалондэ совместно с эльдар Химьярингэ постепенно переоборудовали мастерские, параллельно пытаясь решить вопрос о том, что можно пустить на переплавку при возможном недостатке металла.       Сейчас во дворе разгулялся месяц Нарвиньэ, с морозными солнечными днями, когда на улице от холода замерзало дыхание, вырываясь изо рта клубками белого пара, а вылезшие из-под меховой шапки волосы покрывались снежной сединой, как у пожилых атани. Осада из активной перешла в вялотекущую, орки тоже мёрзли, в районе кольца оцепления постоянно стоял дым от горящих костров, и где-то постукивали топоры, переводя на дрова высоченные сосны окрестных лесов.       Время дежурства на стенах Майтимо сократил вдвое, иначе воины застывали в ледышки, несмотря на пылающие костры. Оставалось только благодарить обитателей крепости за наличие годового запаса дров для печей и кузниц, заготовленного в прошлые годы в обширных лесах к югу от Химьярингэ.       Мороз сплачивал эльдар поближе друг к другу, и жизнь кипела лишь в четырех крепостных башнях из восьми. Айкаламба напоминала дымящую вершину Рерир от поднимающегося из труб дыма работающих кузниц. Жилой неизменно оставалась самая высокая — Руссандол, там же находилась двухуровневая звонница. На вершине она состояла из нескольких литых колоколов, отмечающих перезвонами утро, полдень и вечер каждого дня. Ниже, над широкой огороженной площадкой, висел огромный набатный колокол, возвещающий об опасности или созыве совета. Маленькую башню Макалаурэ заняли выжившие воины из его дружины, воины Аркалондэ заняли Равэ, Неистовую, обычно зимой пустовавшую. Холодной оставалась Ломэ, а также дальние башни Амбаруссар и самого Тэльпэ.       Постепенно вставали на ноги воины, раненые в битве Внезапного Пламени. Название череде сражений пришло от воинов Дортониона, своими глазами видевших извержение Тангородрима и наступление огня.       Верные Третьего дома нолдор совершенно естественно смешались с Феанариони - совместная Осада Ангамандо сплотила воинов границы ещё крепче и надёжнее, нежели блаженство Амана. Среди стоящего мороза по крепости на ура расползались рассказы о Хэлкараксэ, после которых особенно мёрзнущие верные Феанариони косились на немногочисленных третьедомовцев с неподдельным уважением.       Главной бедой оставалось продовольствие. Рассчитанная Макалаурэ дневная норма никак не могла насытить взрослого здорового эльда. Насколько Тэльпэ помнил, есть хотелось постоянно, а в ремне недавно пришлось в третий раз проколоть новую дырочку. Зато воды было довольно, в том числе горячей. Чуть сдобренный заваренной мятой кипяток пили постоянно, согреваясь изнутри и обманывая пустой желудок. Химьярингэ казался Тэльпэ бьющим из снега горячим источником. В нем буквально кипела тщательно спрятанная за стенами суматошная жизнь. Никто не сомневался, что при первой же возможности Косомоко вновь атакует крепь, надеясь смести их напрочь.       — Подавится, — спокойно говорил дядя Майтимо, — Химьярингэ ему не по зубам. Палаты исцеления пустеют к каждым днём. Как только немного спадут холода, мы прорвём кольцо оцепления с севера, а потом атакуем юг.       Больше всего опасались прихода подкрепления. Дозорные не покидали постов на крыше Рыжей башни, откуда далеко просматривалось белоснежное поле снегов, на котором никак не могло скрыться крупное войско. Однако, судя по всему, резервы Ангамандо всё же были конечны, и Моринготто, разом бросив в бой огромные силы, рассчитывал на быструю войну. Затянувшееся сопротивление никак не входило в его планы, и это давало надежду на постепенное возвращение оставленных земель.       ***       — Майтимо! — окликнул Старшего Макалаурэ уже на пороге обеденного зала.       Князь Химьярингэ обернулся, встревоженно глядя на менестреля. Тот приближался быстрыми, четкими шагами. За прошедшие три месяца от ранения ни осталось и следа, но на любимого брата, едва не погибшего на его руках, Нэльяфинвэ всё ещё смотрел как на призрака из легенд фиримар. Тэльпэ быстро вспомнил противоположную ситуацию. Точно таким же болезненным выражением даже теперь иногда вспыхивал взгляд самого Макалаурэ, когда он глядел на Старшего.       — Макьэ?       — Майтимо, я хочу дозваться до Морьо.       — По осанвэ? Макалаурэ, ты рехнулся? Ты в прошлый раз неделю еле голову с кровати поднимал, и в глазах от каждого движения мутилось.       — Не важно, — упрямый взмах подбородком, — Зато мы будем точно знать все.       На лице дяди Майтимо отражалась борьба противоположных мотивов. Было видно, что этот вариант он уже десять раз просчитал и отмёл, сочтя ненадежным и опасным. Но теперь вновь задумался. Братья стояли в дверях, не мигая, пристально всматриваясь друг в друга. Тэльпэ, замерший у стены, не смог сдержать улыбки — ради взгляда глаза в глаза Макалаурэ пришлось нехило задрать голову. В коридоре напротив возник отец и, заметив сына, сменил направление и двинулся к ним.       — Тэльпэ! Давай в мастерскую, надо разобраться с переплавкой стали с добавлением карнерауда. О, Нэльо, Кано, о чём речь?       — Курво, Макьэ решил попробовать достучаться до Карнистиро сквозь эти трижды раугами драные… — дальше Майтимо без паузы перешёл на чёрное наречие, произнеся знакомую на слух длинную фразу, перевод которой отказывался говорить. Потом выдохнул и кратко закончил вновь на квенья, — в общем, сквозь Моринготтовы чары.       Отец споткнулся на полушаге.       — И что? — настороженно спросил у Старшего.       — Что-что, — буркнул тот, — Пусть пробует. Но если, — опять длинная фраза, полная шипящих и рычащих согласных, — Моринготто влезет тебе, — кивок уже на Макалаурэ, — в голову, мне придется тебя вырубить.       — Разумеется, — обыденно согласился тот, — Идёмте ко мне в комнату. И Тэльпэ с Курво тоже.       Отец выглядел слегка ошеломлённым. Получить вести от Самого Среднего хотелось всем, но решение менестреля вызывало опасения уже за него.       Комната Макалаурэ была небольшой. Основное пространство занимал огромный дубовый письменный стол с боковыми ящиками. Его поверхность была пуста абсолютно. Вообще, менестрелю подобная обстановка была несвойственна. Сколько Тэльпэ помнил, в его комнате в Формэносе, а потом и во Вратах всегда царил «творческий порядок», ориентироваться в котором был способен только сам хозяин. Главной деталью интерьера неизменно оставалась арфа — огромная, почти в человеческий рост, с педалями и золотой резьбой по корпусу. По ценности для хозяина её можно было сравнить только с дедовскими Сильмариллами, маминой шкатулкой и альбомом дяди Майтимо. Использование без спроса обещало как минимум попытку досрочного отправления святотатца в Мандос.       Менестрель открыл ящик, вытаскивая из холщового мешочка lammaiwe — духовой музыкальный инструмент, похожий на глиняную птицу с множеством отверстий в крыльях. Потом присел на кровать, перед этим выразительно кивнув Старшему на стоявшую возле печи кочергу. Тот в ответ обжёг брата взглядом, да так, что Макалаурэ смутился. Потом Руссандол мягко коснулся тяжёлого навершия меча в подставке у стены. С тихим шуршанием вытащил его и протянул князю Химлада.       — Держи.       Отец недоуменно нахмурился.       — Нэльо, ты что?       — У меня крепкий avanire и самая прочная связь с Макьэ. Попробую прикрыть его сознание хотя бы частично. А оглушать этого ненормального в случае чего будешь именно ты. Думаю, меч симпатичнее кочерги, которую предложил наш неприхотливый менестрель.       Князь Химьярингэ сел на кровать рядом с младшим братом.       — Я, в целом, и без посторонних предметов управлюсь, — отец выразительно сжал кулак, но, помедлив, все же взял протянутое оружие, немедленно передав его сыну.       Тэльпэ, оценив расклад сил, поудобнее перехватил клинок под гарду, до крови закусив губу и тщательно скрывая неприятную липкую тревогу.       — Да, сын, если напоремся на Моринготто, придется «вырубать» уже двоих.       Трое братьев одновременно усмехнулись.       — В висок? — Тэльпэ тоже неубедительно скривил губы.       — Да. И только в самом крайнем случае, — кивнул отец, — Смотри.       Макалаурэ прикрыл глаза, поднес глиняную птицу к губам. Мягко задрожала первая нота, низкая и чуть вибрирующая. Вслед за ней взгляд дяди Майтимо замер, будто окостенел. Первый звук медленно перетёк в следующие, выстраивая необходимый мотив, мелодию-ключ, в противовес Вражьим чарам. Постепенно она обрастала трелями и вариациями, поднимаясь все выше, разрастаясь и буквально начиная звенеть. Звуки когтями царапали сердце, одновременно пушась в душе серебристым соболиным мехом. Макалаурэ оборвал напев неожиданно, на самой пронзительно высокой ноте, а потом неуклюже качнулся, заваливаясь на бок. Ладони разжались, и глиняная птица выпала из них, с глухим стуком упав на цветастый половик. Пальцы менестреля впились в виски жестом неизбывной боли, а Майтимо закусил губу, напрягаясь, как перетянутая струна. Комнату накрыла давящая тишина. Тэльпэ считал гулкие удары сердца.       На двести восьмом счёте Макалаурэ тихо застонал, по его щеке от носа потекла алая струйка. У дяди Майтимо на лбу выступила испарина, он судорожно сжимал зубы, отчего побледневший длинный шрам, пересекающий скулу, стал особенно заметен. Широко распахнутые глаза с необычной янтарной радужкой казались покрасневшими от лопнувших сосудов. Юный нолдо привстал с пола у кровати, вопросительно глянул на бледного от волнения отца. Воздух вокруг неумолимо сгущался, и Тэльпэ ясно ощутил наползающую тьму. Он вновь обернулся к дяде. Руссандол, по прежнему смотрящий невидящим взглядом, едва шевельнул губами, так что Тэльпэ больше прочёл по ним, чем услышал слова, обращённые к кому-то незримому:       — Уходи, палач…       И тут в уши впился отчаянный вопль. Макалаурэ, не прекращая кричать, вдруг неуловимым рывком поднялся, и распахнувшиеся глаза его блеснули абсолютно чужим и жестоким выражением.       Тэльпэ едва успел отшатнуться, и, потеряв равновесие, глупо сел на цветастый плетёный половик — в пяди от его колена в пол вонзился и завибрировал тяжёлый охотничий нож. Крик смолк. Опустилась рука менестреля, так и не успевшего завершить замах. И тут же отец подхватил и прижал к себе брата, напрочь оглушенного мощным ударом привычной к кувалде руки кузнеца.       Тэльпэ выронил меч и, едва сдерживая панику, вскочил на ноги и жёстко встряхнул за плечи князя Химьярингэ, заставляя прийти в себя.        Первым делом дядя Майтимо выругался. Долго, со вкусом и на черном наречии. Вторым ожидаемо спросил:       — Макьэ?       — Без соз-знания, — втянув зубами воздух, ответствовал отец, укладывая Макалаурэ на кровать, — Что это, Моринготто побери, было?       — Тху это был, Курво. Саурон. Падший майа Аулэ. Я узнал его.       Отец предпочитал ругань на кхуздуле.       — Дубины! — от души высказалась Рускайвэ полчаса спустя, — Tari, вы полные и безнадёжные кретины! А туда же – князья!       Князья хмурились, но молчали. Рыжая целительница знала их всех буквально с пелёнок, и поэтому могла себе позволить отчитывать сыновей Пламенного как нашкодивших мальчишек.       Они вновь были в той же комнате в палатах исцеления. Макалаурэ не удалось привести в себя, и тащить его сюда пришлось им с отцом. Дядя Майтимо шел сам, слегка пошатываясь, но не отрывая взгляда от белого в бурых пятнах лица брата.       Целительница, возмущённо отвернувшись от князей Первого дома, тихонько что-то напевала, одновременно прикладывая к носу пострадавшего остро пахнущий флакончик. На губах Макалаурэ блестела прозрачная капля влитого в приоткрытый рот настоя. Наконец, воцарившуюся тишину прервал рваный вздох.       — Макьэ? Ты как?       — Тэльпэ… Жив? — едва слышный голос в ответ.       Тэльпэ тут же шагнул к дяде, сжал его холодную ладонь.       — Невредим.       Некоторое время менестрель молчал, прикрыв веками глаза от льющего из окна жгучего дневного света. Потом ответил брату хрипло и отрывисто, сорванным от крика голосом:       — Майтимо… Я нормально. Скажи мне. Голова цела?       — Цела. Вижу я твое «нормально». Краше в гроб кладут.       — Пока не надо… Курво, спасибо. Тэльпэ, прости…. Позволил завладеть телом…. Хотел убить… Тэльпэ… Морьо… — слова звучали горячечным бредом.       — Успокойся, — попытался остановить брата отец.       — Морьо… Он укрепился у Долмед…. Наугрим Белегоста…. Сражались у Хелеворна… Крепь пала… Рамдал…. Отступают…       Голос затух, и менестрель вновь потерял сознание.       — Ясно, — пробормотал отец, — По крайней мере, цель достигнута. Морьо отходит к близняшкам. Живой и невредимый.       ***       Они стояли во дворе напротив входа в Клык, вдвоем, завороженно рассматривая вылезшие на проталине белые колокольчики подснежников. Едва рассвело, а весеннее солнце уже ощущалось ясно, пусть и впервые нагревая Тэльпэ спину сквозь тёмную ткань плаща.       — Какое чудо, — прошептала Сильвин, присаживаясь на корточки рядом с цветками, — Весна… Папины цветы. А его нет…       — Сильвин, — тихо шепнул Тэльпэ, вновь не зная, что сказать.       Он был бы рад цветам, если бы они вновь не растравили душу этой белокурой эльдиэ.       — Не надо, Тэльперинкваро. Просто ты побудь рядом.       — Конечно.       К концу зимы невиданные морозы, пригнанные холодными северо-западными ветрами, постепенно пошли на убыль. Сперва две седмицы бесновались метели, обрушивая с небес снежные лавины. Во дворе крепости воздвиглись саженные завалы, в которых приходилось буквально прокапывать по утрам узенькие тропки, соединяющие жилые башни и внешние стены. Между осаждающими и осаждёнными легло настоящее море практически нетронутого снега. В прошлые зимы к пограничным укреплениям добирались исключительно на лыжах. И пеший, и конный вязли в сугробах, даже толком шагу не сделав от ежедневно расчищаемой привратной площадки.       Лыжи, насколько Тэльпэ знал, были совместным изобретением Амбаруссар и Варно, сына одного из мастеров, уехавших в изгнание вместе с феанариони. Ссылка на север познакомила их со снегами много раньше прочих эльдар. На мысль Варно навели повозки, поставленные на полозья вместо колес, и он мимоходом сказал друзьям о таких же приспособлениях и для квенди. Близнецы словили небывалый трудовой энтузиазм. Расчёты площади и давления, подбор формы полозьев и материала для их изготовления были проведены самостоятельно и представлены семье в готовом виде. Идею приняли охотно, и вскоре устроили испытания на снежных склонах холмов в предгорьях Пелор. Делом удалось увлечь даже серьезного и занятого деда. Сам он скатился всего раз, неудачно свалился в сугроб на полпути, сломал одно из полозьев и заявил в ответ хохочущим сыновьям, что в Мандосе видал их сумасшедшые развлечения. Но не ушел. Стоял на вершине, с усмешкой наблюдая за тем, как скатившиеся вниз нолдор, красные, вспотевшие и заснеженные, заползают назад на склон ради повторения незабываемых впечатлений. А потом подсунул отцу чертёж кресельного подъемника на канатной дороге, после установления которого лыжи стали любимым развлечением не только для верных феанариони, но и для прочих нолдор Тириона. В последние лоа перед Исходом на севере даже проводились состязания, в которых, к радости жителей Формэноса, победу неизменно разменивали меж собой Варно, дядя Тьелко и… Ньенинквэ.       Ньенинквэ….       Первые же зимы в Эндорэ заставили вспомнить аманские развлечения. Лыжи теперь делали не горные, а широкие и способные держать вес эльда на снегу. Иногда их заменяли снегоступы, смастерённые всё по тому же нехитрому принципу. После метелей снега осели и поползли вниз шумящими ручьями. Песчаные холмы охотно впитывали влагу. Снежные шапки уменьшались с каждым днём, с крыш непрерывно лилась капель, а кругом упоительно пахло влажной землёй. Ранняя весна была неожиданным подарком. Конечно, ещё будут и заморозки, и распутица, но сейчас она ворвалась в Химьярингэ вторым дыханием, будто даже отогнав застаревший голод и ярость бессилия. И прежде непрерывно кипевшая деятельность переросла почти в лихорадочную. Проверяли вооружение, лошадей, готовили доспехи.       Прорыв блокады был назначен на послезавтра.       Рядом послышался всхлип. Тэльпэ вынырнул из мыслей. Сильвин уже вновь стояла на ногах, прикрыв лицо ладонями.       — Сильвин, они ответят.       Послезавтра.