Если бы...

      — Он что же, издевается? — зло протянул Тэльпэ, — Рестьо, умоляю тебя, скажи! Скажи, что ты нехорошо пошутил…       — Какие уж тут шутки...       — Elwe ulundo, sene ni se mi sarca! — гневно высказался Дириэль, впечатав кулак в вышитую подушку на обитом кожей диване, — Racco Valaraucarya!       — Тэльво! – страдальчески простонал Артаресто.       — Я и не так скажу! Именно там я и буду больше всего рад видеть этого ngauri, Моринготто его побери!       Тэльпэ внутренне согласился. На небольшом столике лежали три конверта: белоснежный, с вычурной печатью, просто светлый, аккуратно подписанный на синдарине. И желтоватый, из простой бумаги, с четкими, характерно наклонёнными вправо тенгвами в строке получателя. Рядом, прямо на ковре возле столика, сидел печальный и усталый Артаресто. Он обхватил руками прижатые к груди колени, широкая рубаха сползла с одного плеча. Золотые волосы небрежно были стянуты тесьмой в низкий хвост, линией протянувшийся вдоль позвоночника.       — Тэлуфинвэ, не кричи, Вышних ради!       Дириэль скептически хмыкнул, но постарался успокоиться. Сел на диван, вытянув скрещенные в щиколотках ноги, сложил руки на груди.       — Давайте пока не будем об Эльвэ, Лутиэн и прочих с ними, — тихо уронил Артаресто, — Договор подписан, а уж дальше… Видно будет. Сейчас есть другие задачи.       — Именно это нам и выйдет боком, — предрёк Тэльпэ, — В итоге — точно выйдет.       — С Канафинвэ все в порядке? — встревоженно уточнил Артаресто, криво меняя тему, — Чудо, что ему удалось!       Тэльпэ помрачнел, сжимая в кулаке ткань подола рубахи.       Как просить дядю вновь лезть в осанвэ, да ещё и на Тол-ин-Гаурхот, он тогда не знал, но все же написал о предложении Артанис в письме, отданном Галатилю. Отправил, даже не перечитывая сумбурно вывалившиеся на бумагу слова, сомнения, страх. Теперь жалел.       Ответ прислал отец, и, по цепляющей глаз чрезмерной угловатости и резкости тенгв, по странной, несвойственной Куруфинвэ успокаивающей интонации слов, Тэльпэ понял — Старшие встревожены.       Макалаурэ опять свалился с головной болью и носовым кровотечением, мало того — сорвал голос, ударив по влезшему в осанвэ Тху даже не песней — воплем, вложив половину жизненных сил. Отец писал, что ради предосторожности певец уговорил Руссандола прикрутить его ремнями к кровати. И не зря. Контроль над телом темный майа перехватил очень быстро, невзирая на отчаянное сопротивление менестреля. Дядя Тьелко ездил в Химьярингэ, и, вернувшись, заявил, что в следующий раз брат будет так рисковать только в том случае, если необходимость того подтвердит сам король нолдор и восемь князей Востока. А иначе — через его, Туркафинвэ Тьелкормо, труп.       Конечно, Турко преувеличивает, но боюсь, что в случае Артафиндэ эта возможность себя исчерпала. Ради повтора придется переступать через слишком много трупов. Майтимо зол и недоволен, Макьэ до сих сих пор плохо контролирует тело и едва ходит. Если вам удастся освободить Артафиндэ, спрячьте его подальше от нас, не то Турко не удержится и набьёт ему морду за дурость. А я только подключусь.       — Я думаю, имеет смысл наш предпоследний план. После известий от Финдэ…       — Не наш! — Тэльво перебил Артаресто, едва не вскакивая с дивана, — Твой план. Я по-прежнему категорически против! Посольства к Врагу хорошо не заканчиваются.       — Нет, ты послушай! Финдэ держат в Северной башне, не в подземелье. У подножья Криссаэгрим есть тропа по дну ущелья, её не видно со стен. Там начинается один из тайных ходов в крепость, в подвалы восточной башенки. Она была разрушена во время осады, но ход вряд ли обнаружили, поскольку, по словам Финдэ, к её восстановлению ещё не приступали. В остальном помогут чары Синдараниэн. Главное — убрать из зоны досягаемости самого Тху, остальным почувствовать колдовство полумайэ сил не хватит.       — Ты думаешь, он поверит? Поверит, что у нас есть то, что мы можем ему предложить? — Тэльво хмуро и раздражённо вскинул глаза, — Не смеши. Он и так получил слишком многое. Чудо, что он действительно не отправил в Ангамандо пленника! А мы даже не думали…       — Отец пишет, что, по словам Артафиндэ, Тху надеется на сведения о Нарготронде и на награду от Моринготто по факту получения информации.       Артаресто ткнулся носом в колени. Особых сомнений в методах получения сведений не возникало, да и узы крови, формирующие sanwe, исправно сигнализировали о приступах жуткой боли.       — Его пытают, а потом лечат…       Тэльпэ со свистом втянул воздух.       — Артаресто, скажи серьёзно, что мы будем ему предлагать? Деньги? Земли? Обмен? Его на тебя менять будем? Или на Артанис? Чтобы Саурон сам пощады запросил?       Арафинвион поднял голову, вперился странным взглядом в противоположную стену. Дириэль молчал, присоединяясь к вопросу.       — Все по очереди, — наконец изрёк Артаресто, — Сперва золото, чтоб его в плену не мучали, потом — земли…       — У тебя лишние есть? — оборвал его Дириэль.       Артаресто покраснел мучительно, до самых кончиков ушей, и на минуту замолчал. Тягостная тишина повисла в воздухе.       — Договаривай, — тяжело уронил Тэльво, — Раз уж начал.       — И обмен тоже, — тихо и твёрдо продолжил Арафинвион, — Я предложу свою свободу за свободу брата.       Тэльпэ резко развернулся на двоюродного дядю, напоролся на такой же ошалевший взгляд Амбаруссы-младшего.       — Рестьо, ты… В уме вообще? Дориат дурно влияет? Я всегда думал, что там воздух плохо действует на голову, но не думал, что настолько!       — Я не шучу.       — Я и не смеюсь. Я боюсь за твоё душевное состояние, — с ехидцей бросил Тэльво, подбирая ноги под себя и неестественно выпрямляя спину.       — Это повод отвлечь Тху от крепости. И он не хуже других.       Дириэль сузил глаза.       — Я не доверяю посольствам. Ни одно ещё хорошо не заканчивалось, заметь, Рестьо! Ни одно. И это тоже не закончится! У Саурона просто станет одним заложником больше.       Артаресто упрямо покачал головой:       — Есть другие идеи?       Других особо не было, Тэльпэ это и так знал.       — А если Тху не согласится? — меланхолично заметил он, неожиданно даже для себя, — А если он не примет наши условия встречи и позовёт в крепость? Ты пойдешь?       — Чего вы хотите?! — наконец, вспылил Арафинвион, — Отвергаете — предлагайте!       — Угу, только если орлов приручать… — мрачновато пошутил Дириэль, — Которые Манвэ орлы, с Криссаэгрим. Вдруг ещё раз сработает…       Артаресто изумлённо уставился на него.       — Тэлуфинвэ, а что если?       — Да пошутил я! — не менее ошарашенно отбрил тот, — Как ты это представляешь?       — Орлы помогли Финдекано и Майтимо! Неужели Финдэ хуже?       Тэльпэ устало вздохнул:       — Фантазии… Попробовать можно. Но молить Валар будешь ты.       Дириэль в гневе стукнул кулаком по кожаной обивке диванного валика:       — Да зачем молить! Хотите повтор чуда увидеть — я сам отправлюсь с отрядом к Криссаэгрим и поговорю с птичками Манвэ. Только если они не пошлют меня на своем, орлином, как послали Амбарто после Дагор Аглареб.       — А с этим Береном что? Артафиндэ не знает о его судьбе, - Тэльпэ немедленно подкинул другую тему для размышлений.       — Что-что, — раздражённо вскинулся Тэльво, — Придется искать. Но если ее будет возможности, я лично только порадуюсь. Хоть потом проблем будет меньше. И ещё больше порадуюсь, если мы увидим его труп.       — Хорошо же мы оплатим Лутиэн за помощь, спасибо рауговому Эльвэ! — меланхолично продолжил Тэльпэ.       — Не береди, — попросил в ответ Артаресто, — Очень тебя прошу. Что мне делать было, если он упёрся, как Фе… как баран в ворота! Мне Финдэ дороже.       Дириэль нервно хихикнул. Артаресто отчаянно смутился, вновь заалев ушами, и в глазах у него мелькнула знакомая безнадежность. Тэльпэ скосил глаза в сторону, но все же не выдержал и истерически рассмеялся, сглатывая слёзы, не в силах сдержать в себе.       Выдержать бы теперь.       Успокоившись, Тэльпэ похлопал себя по груди, прогоняя остатки судорожных смешков.       — Артаресто, извини, пожалуйста, но никаких посольств не будет. Мы только внимание привлечём. Просто надо идти лучшим из разведки, причем один-двое должны быть из твоих воинов, знающих крепость.       — Только надо понимать им, — Тэльво уже совсем посерьёзнел, — Да и нам тоже, что это дело чревато смертельной опасностью. Тэльпэ, без меня ты — вождь наших Верных в Нарготронде. Если я... Если мы не вернёмся...       Тэльпэ замер, чувствуя, как сводит сердце.       — Если ты не вернёшься, — тихо вытолкнул он из горла, — Тебе в Мандосе уши на локоть вытянут, поскольку есть кому. Так что уж постарайся!       ***       На тренировочной площадке звенело в ушах от лязга металла. На песчаном покрытии жутковато валялись в пыли сегменты изрубленного тренировочного чучела. Темную макушку Эленасто Тэльпэ заметил в дальнем конце площадки. Юный литейщик сжимал в руках трофейный орочий ятаган, сражаясь с кем-то из новобранцев нарготрондского гарнизона. Тот неплохо отмахивался, старательно и сосредоточенно, как чересчур прилежный ученик.       Эрривэ с задумчивым видом стоял перед стойками с лозой, разминая запястья одновременным раскручиванием двух парных клинков.       Заметив Тэльпэ, он резко остановил вращение, задвинул мечи в наспинные ножны.       — Taro! — воин быстро и размашисто пересёк площадку, замерев в полутора шагах от Тэльпэ, — Вы решили?       — Да, — ответил он, — Решили.       — И что же?       — Собираем отряд. Лучших разведчиков и воинов. С Дириэлем пойдёт Хисьвэ…       Эрривэ усмехнулся печально, рукой оправляя мокрые от пота пряди, приглаживая их за уши:       — Конечно он, я и не сомневался. Я верно заметил, что он, кажется, сам на себя личную ответственность за Младших князей навесил?       Тэльпэ серьёзно кивнул, махнул рукой, предлагая отойти с площадки.       — Ещё с первых дней в Эндорэ. Он из roqueni vorondo — Верных деда, его дружины. Их почти не осталось после.… После всего, что было. Только Альмадил, наш комендант, ты знаешь… Айкасурэ из Таргелиона, и сам Хисьвэ, собственно.       — Ну, двое — понятно. Кто же ещё? — Эрривэ тяжело опустился на одну из деревянных скамей, полукругом поставленных вдоль стены, примыкающей к зданию Совета дружин, как именовали теперь гостевой дом на площади Звёзд.       — Двое — воины Артаресто. Эрривэ, скажи, где Ромьо и Халатир?       — Пленных допрашивают, конечно. Ты это желал узнать?       — Это, — мрачно буркнул Тэльпэ, — Был бы толк, ngauri их дери! Кажется, весь Сауронов орчатник не в курсе даже о мало-мальски важных вещах, не говоря уж о его планах. А этот смертный молчит, как немой, только смотрит на нас с ужасом в глазах. В сознании мешанина, и думает вдобавок на орквине!       — Чего ты хоть добиться хочешь? Про дороги с укреплениями разведка и сама у орчин дознается.       Тэльпэ скривился.       — Не нравится мне этот Берен! Ну никак не нравится! Синдараниэн говорила, что видела его вместе с Артафиндэ, Макалаурэ пишет, что Артафиндэ о беоринге ни ухом, ни рылом, и в глаза с самого начала битвы не видел. Вышел из Дориата на юге Димбара — пришёл в Нарготронд! Что за валарауково безумие! Ещё и Завесу преодолел как-то!       — Ты думаешь?       — Ничего я не думаю, но, понимаешь, Эрривэ, мне уже искренне хочется, чтобы я был прав. Иначе это выльется в такое, что Намо со своим проклятием позавидует. Я хочу понимать, знают ли на Тол-ин-Гаурхот о Берене.       — Ты думаешь, этот смертный знает?       — Он из высокопоставленных. Должен. Ромьо и Халатир буквально по капле процеживают образы, раз словами дело не идёт. Но от их вмешательства смертного только вырубает. Едва ли не быстрее, чем орка.       — И ничего? — удивлённо вскинул голову Эрривэ.       Тэльпэ только выругался.       — Пустое. Стоит зацепиться за нужную мысль — всё! Как будто одеялом мокрым завешано! Ладно, я пойду.       — Иди, taro… Тэльпэ!       — Да?       Они на миг застывают, глядя буквально глаза в глаза. Здесь, в Нарготронде, чары Моринготто слабее, и на близком расстоянии осанвэ безопасно. Радужка у Эрривэ светло-серая, как бледное зимнее небо.       Ты делаешь, что должно, понимаешь? В нашей воле только это. Выбирать, быть готовым принять расплату и не думать о том, что вся твоя борьба, вся жизнь предрешена. Предпета…       А вдруг ошибаюсь? Если Дириэль не вернётся… Не прощу себя. Вовек.       Глупо.       Знаю. Пусть.       ***       — Nah idhug. Edharu luh furu-hai unghva. Furu-hai hanthu durh furu-rugh Barhen?       Халатир, прищурившись, гортанно и низко рычит хриплые орочьи речи. Чужой язык неприятно режет уши, словно кроме него ничего и не остается в застенке. Пленник молчит, глаза у него пустые и мутные. Он невысок, неуловимо сгорблен, темноволос. С загорелым лицом, кривым, будто в двух местах переломанным носом. Губы — пятнами-варениками, искусанные, воспалённые. Больная улыбка. Тэльпэ жаль его, так сильно жаль, что ноет живот, и немеют уши. Что выбирал этот смертный, который до полусмерти боится эльдар? И выбирал ли?       Человек хрипит в ответ, Тэльпэ едва улавливает, что все-таки это слова, не стон. Халатир настороженно вслушивается, едва не кривясь от отвращения.       — Он не скажет, taro.       Рядом стоит Ромьо, товарищ Халатира по плену. Тэльпэ помнил, смутно, как во сне, что когда-то, ещё до солнца, этот полутэлеро по крови был сероволос, с оттенком в металл. Теперь сед в иневую белизну. Сутул. Через губу — широкий шрам, на лбу — повязка, прикрывающая уши — память Ангамандо.       Человек жмётся к стене, во взгляде — страх и ненависть. Ромьо прикрывает глаза, стараясь отвлечься, тихо запевает низким, вибрирующим голосом что-то успокаивающее. Тэльпэ улавливает мотивы аманских колыбельных, слегка изменённые жизнью Смертных земель.        Ясные капли, светлые брызги,        Сияют дары Элентари.        Небо закрыто темнеющей ризой,        Сотканной светлой Тинталлэ…       Смертный сперва глядит волком, потом совеет, слегка расслабляется. Это — самое простое, давно испытанное средство. Что Тху делает с сознанием — представлять было страшно. Даже Лаурэ он ломал за считанные минуты, что уж о людях говорить?       Халатир двигает к скамье стол, достаёт мутную бутыль с какой-то крепкой настойкой, наверное клюквенной, с терпкой кислинкой. Ставит два небольших стакана.       Хоть бы и самому напиться, что ли… Но нельзя, нельзя.       А людей вино делает беспечными. Иногда ещё яростными, иногда печальными, но неизменно беспечными, бесстрашными. Человек смотрит на бутыль с вялым удивлением. Последнего допроса он не помнит и потому опять не понимает, что задумали дознатчики.       Какое же всё-таки неприятное занятие. Всегда рядом с ним шли мысли, проклятые мысли: «Сами, как Моринготто…»       — Это Граница, видишь ли, Артафиндэ, — холодно уронил однажды Тьелкормо, — Это Граница, где каждую неделю можно начинать с похорон. Те же атани гибнут, а без них от наших дружин не так много и осталось. Разведка — огромное наше преимущество. Орка или человека, служащего в Железной крепости, гораздо проще разговорить… Разными способами. Эльдар же в Ангамандо… Обычно молчат до конца.       — Неужели нам стоит уподобиться Врагу? — печально спросил Арафинвион.       Отец мрачно взглянул на гостя.       — Мы никогда не играли в благость. Но никто, даже те, кто потерял детей, даже те, кто в плену навсегда разучился улыбаться, никто не применяет полученные от Моринготто уроки.       Халатир уже протянул смертному наполненный стакан. Тот помедлил мгновение, но взял, выпил залпом, мигом раскашлявшись до слёз на глазах. Сухо всхлипнул, отчего Тэльпэ почувствовал себя полной сволочью. Осанвэ без согласия считалось в Амане страшным насилием. Впрочем, в Амане многое было понятнее, даже во время смуты в Тирионе, даже после гибели Древ. Все стало сложно после Альквалондэ. Не ему довелось переступить черту, он толком и не понял даже, что случилось, но внутренний надлом в семье и среди Верных чувствовал интуитивно. Вторая трещина. Сколько их теперь…       Халатир тоже выпил, натянуто улыбнулся. Забулькала настойка, переливаясь из бутыли в стакан. Второй раз. После третьего они вместе с Ромьо попробуют вскрыть память. Разбираться в хитросплетениях ассоциаций опьянённого разума сложно, но так была хоть какая-то надежда на ослабление невольного, усиленного Тху контроля.       Тэльпэ прислонился спиной к стене, рядом замер Ромьо, опустив голову и устремив взгляд на пальцы сжатых на груди рук. Верный дяди Майтимо почувствовал, что на него смотрят и поднял на Тэльпэ темные-темные глаза.       — Держись, taro Тэльпэринкваро, держись. Сегодня я верю в удачу. Всё получится.       — Держусь, — улыбнулся Тэльпэ, немного через силу, но искренне, — Держусь, cano Ромьяро. Все мы держимся.       — Как сказал Феанаро — бояться должны не мы, а Намо. Ведь после смерти мы придём к нему. И уже никогда не уйдём, — Ромьо криво, страдальчески скривил губы. Смерть Короля сильно ударила по его ученикам.       Феанаро действительно сказал. Он мрачно смотрел на догорающие корабли, мечущие в небеса очень яркое с чернотой пламя, багровое, как хлысты валараукар. Он сам хриплым голосом прощался на тризне с теми, кто не смог прорваться сквозь бури.       — Нолдор! Мы выстоим! Пусть будет хоть десять проклятий! Мы будем жить! Мы вцепимся Моринготто в глотку, как мангусты. И уже не отпустим.       — Мангусты, угу… — хмыкнул Тэльпэ, — да, Ромьяро, мы — Мангусты. Хоть гербом делай.       В Формэносе у них жил мангуст. Дед любил его, как Тьелкормо — Хуана, как дядя Макьэ — концертную арфу. Змеелов, впрочем, особой взаимностью ему не платил. Рыжего охотника на опрометчивых гадюк, отловленного Средними и Ириссэ в садах Йаванны, назвали Тьелко, Тьелкораймэ, если быть точным — быстрым охотником. Тьелко жил в комнате дяди Карнистиро, любил опрокидывать и бить бабушкины скульптуры и таскать Хозяину Морьо дохлые тушки убиенных змей. С дедом он вел одностороннюю войну, неизменно порываясь прикусить вечно пахнущий едковатыми веществами палец, и своим упорством заслужил уважение, которого даже милейший Хуан не был удостоен.       — Ну, приступайте! — окликнул их Халатир.       Тэльпэ коротко кивнул Ромьо и аккуратно приоткрыл осанвэ.       ***       Смертного хоронили за воротами города. Они втроём, тихо и незаметно. Можно было бы и одному кому-то, но как-то сразу они всё стали делать вместе, молча, нарочито неторопливо и будто механически.       Не выдержал. Умер. Зато он, Тэльпэ, теперь что-то знает. Теперь он знает, что он прав. Молодец, нечего сказать.       В начале осени на Тол-ин-Гаурхот в плен привезли человека. А потом отпустили отчего-то. Оркам о том не сообщали, а тем, кто знал, велели молчать. Он и молчал. Он, Таграм, дурак что ли? Нарушать приказ господина? Но болванов довольно, и в набранном из людей гарнизоне бывшего Минас Тирита долго гуляли всякие разные слухи и предположения. Шепотом и с оглядкой воины передавали друг другу байки одна другой невероятнее, что безумно раздражало Таргама. Он и сам толком не знал, на кой ляд сдался Господину этот злой человек, готовый убивать ради страшных эльдар, но был уверен — всё идёт как должно. И нечего распускать глупые, орков достойные сплетни. Правильно Господин сделал, что казнил пару-тройку. Нечего.       И всё. Тьма расползлась по чужой памяти. Тьма и смерть. Слов не было, чтобы передать гнев и досаду.       Болван, мальчишка раугов, разведчик! Говорил же Ромьо, что довольно, иначе смертный не выдержит. А он: «Ну пусть ещё посмотрим! Наконец-то зацепили!» Посмотрели… Хорошо, отец не знает. Лучше самому, потом рассказать. Стыдно, аж дышать нечем.       — Тэльпэ!       Нет. Не спрашивайте!       — Ну что? Есть сдвиги?       Какие сдвиги? Какие?! Надо же — случайно убить на допросе… врага убить…       — Тэльпэ? Случилось что-то?       — Расскажу.       На Химринге не допрашивали через осанвэ. Первое правило границы — держи avanire. На Химринге, в Химладе, во Вратах — были допросные, случались и смерти. Но самому испытать оказалось неожиданно больно. Через сознание — смерть — это именно больно. Даже не страшно. Больно. Обрывается что-то.       Испытатели нашлись… А что если? Вот что! Вот что, Тэльпэ.       Они прошли в столовую. Есть не хотелось совершенно, Тэльпэ даже к столу не подошёл. Сел на диван, прижавшись спиной к его спинке и ощущая себя будто загнанным зверем. Хочешь, не хочешь, а надо.       — Можно я покажу. Осанвэ. Так лучше.       Дириэль чуть удивился, но согласно кивнул. У него были бабушкины глаза. Тусклая зелень и стекло. Брови рыжие-рыжие, и ресницы. И веснушки по всему лицу, даже на губах. И родинка маленькая у носа.       — Сейчас…       Сознания касается игривый лисий хвост. Нет, беличий. Рыжий и теплый. Зверёк скоком-поскоком забирается в мысли, утешающе пушится, согревая. Знать бы, кем его видят. Теперь. Столько лет прошло. …не о том… Белк? Белка? В общем, Дириэль недовольно ведёт хвостом, мол, давай к делу. Тэльпэ видит вдруг черного, печального и тощего кота рядом с которым уселся рыжий зверёк, шлепая его хвостом по поникшим ушам. Тэльпэ наконец собирается с мыслями, склеивая по памяти кусочки.        Смертный, бутыль, разговор, мангусты, удача, ошибка… Нет, нельзя!       Дириэль свалился со стула.       — Болван! Зачем так резко?       — Я и так скажу, что дальше!       Амбарусса-младший немного неуклюже поднялся на ноги. Подобрал маслёнку, расколовшуюся на два аккуратных обломка.       — Ну и что дальше? — требовательно спросил он.       — Он умер, — быстро ответил Тэльпэ, — Артаресто, можно Дириэль покажет тебе?       — Можно.       Значит, можно просто упереться головой в диванный валик и закрыть глаза, успокаивая ноющую голову.       — Тэльпэ? Тэльпэ!       — А?       — А ну иди спать. Да-да, спать. Ты и так мара болотная, смотреть тошно.       — Не хочу.       — Ну как же! Тогда есть садись. И не надо мне «хочу», «не хочу»… Аппетит приходит во время еды.       — Тэльпэринкваро, не смей винить себя! — Артаресто все же слишком хорошо всё понимал, — То, что вы узнали — огромная ценность. Поход Нарготронда был подготовлен Сауроном.       — Значит, разум беоринга был переплавлен Тху. Он решил воспользоваться оказией и не просчитал ведь, Ulundo, — Второй Рыжий от души выругался, — Значит, сейчас он на Тол-Сирионе?       — Моринготто его знает. Но выполнить условие Дориата будет намного проще.. А Лутиэн ничего пока не говорить, — мрачно подвёл итог Дириэль.       ***       После ужина Тэльпэ всё-таки уснул. Тяжело и мгновенно, провалившись в мутный сон без каких-либо признаков действия. Зимние ночи темны и холодны даже здесь, в подземном городе, где почти нет гуляющих по равнине ветров, нет бурных метелей и под утро он изрядно замёрз.       Зима стеснила запустивший Нарготронд, но она была не морозная, как на севере, а слякотная, мокрая, точно такая же, что наступала поздней осенью в Формэносе, пока север ещё не успевал остыть без лучей урожайного цикла. Дома стояли будто мхом заросшие. Рельефы и барельефы, яркое освещение, фонтаны и скульптуры, все это было чересчур, и оттого не выглядело живым.       Его разбудила страшная ругань Дириэля с виртуозными орочьими оборотами, явно заимствованными у дяди Майтимо.       Тэльво ворвался в комнату так, будто его преследовали орды каких-то особо страшных чудищ.       — Она сбежала! Одна! Сбежала! Ненавижу синдар!       Тэльпэ вскочил с кровати, едва соображая, что происходит.       — Кто?       — Синдараниэн, кто ж ещё?       О, нет. Как же?       В последние дни было видно, что терпение королевны истощается. Она все чаще говорила о повторяющихся видениях и просила спешить. И Артаресто, и Тэльпэ её мало слушали, дел и без того хватало. Дириэль и вовсе радостно спихнул всю практическую дипломатию на них двоих. Да и думали, что стражи хватит.       Додумались, нечего сказать. Дождались…