И в каждой странице сплошное молчание

Когда Стас выходит из дома, сумерки окрашивают небо в сероватый индиго и грозят через часик-полтора перерасти в ночь. Пять вечера, а фонари уже зажигаются, озаряя стадион своим оранжевым светом. Пять вечера, а каток пуст, будто уже поздняя ночь: интерес к нему к концу января у местных пропадает абсолютно. Пять вечера - а он выходит на улицу первый раз за день. Ну, точнее, за четыре дня, в течение которых он только и делал, что тух в своей комнате, изнывая от охватившей его хандры, что совсем не в духе организованного, достаточно активного Стаса. Родители, как обычно, объясняют это (скорее, сами себе, чем ему или Марине) сессией, а Стас их и не поправляет. А какой смысл говорить напрямую, что его просто тошнит от всего вокруг? Но в комнате не легче. Его все так же тошнит, только теперь еще и одиноко, и учебники, завалившие письменный стол, давят, и отвлечься ни на что не получается. Не помогает еще и то, что Матвей устраивается на подработку и времени у него теперь гораздо меньше, тогда как Стасу только и хочется, что говорить с ним, забыв обо всем остальном. Но он не может. А в комнате все еще тоскливо. Поэтому Стас заставляет себя подняться с кровати и пойти развеяться. Он садится на практически погребенную под снегом скамейку и сбрасывает с плеча коньки. Меняет их со своими зимними ботинками на ногах. Туго затягивает шнуровку: привычка с детства, хоть сейчас уже и не требуется, коньки ему точно по размеру, но шнуровать их - первый этап в этом медитативном процессе, который в комбинации с морозным воздухом прочищает мозг лучше всего на свете. Он заканчивает завязывать шнурки, натягивает на руки перчатки и выходит на лед. Отталкивается от борта - и все, весь каток перед ним одним, а такое ощущение, будто весь мир. Снег идет мелкой рябью, оставляя мокрые следы на очках и покрывая лед тонким рыхлым слоем. Удивительно: сюда практически никто не заходит, а каток чистый, сугробы смели к бортам и частично выбросили за их пределы, если судить по лавочке. Он рассекает лед четкими параллельными линиями, катается без направления, ни о чем не думая. Отталкивается носком, кружится в воздухе и снова приземляется на лед, и еще, и еще, и как же приятно ощущать холодный ветер, треплющий его волосы. Как же приятно смотреть на ледяную стружку, выбивающуюся из-под коньков при торможении. Стас давно не тренировался - а он вообще вставал на коньки в этот сезон? - так что движения слишком резкие, неаккуратные, и на соревнованиях ему бы точно снизили за это баллы, но он уже десять лет не ходит на секцию и десять лет не соревнуется. Так что и плевать на грациозность и красоту прыжков. Из сил он, однако, выбивается быстро: вот вам и отсутствие тренировок. Он не знает, сколько катался - время изменило свой ход с того момента, как носок коснулся льда, - но уже скоро, по ощущениям - слишком скоро, ему приходится прекратить. Он выходит с катка - и тут же, прямо у входа, падает на спину, звездочкой раскидываясь на прибитом сугробе. Снег холодный, но ему жарко: щеки горят, пар с тихим свистом выходит изо рта. По спине и торсу градом стекает пот. Но как же хорошо. Стас еще какое-то время лежит так, чувствуя, как сердечный ритм успокаивается, дыхание замедляется, а голову вновь начинают заполнять тусклые мысли. Стас все еще продолжает лежать, когда над ним вдруг нависает лицо Кирилла, закрывая собой и мелкие хлопья снега, и яркий свет фонаря. Отросшие волосы, еще более оранжевые чем фонарь, занавешивают его лицо, затемняя, и видно только, как сверкают его янтарные глаза. - Прям тут помирать собрался? - интересуется он. - Да иди ты, - вяло отзывается Стас. Кирилл хмыкает и действительно скрывается из виду, но не уходит совсем, а лишь опускается рядом на снег. Стас скашивает на него глаза: Вишневский достает из кармана сигареты и прикуривает, скрестив ноги и облокотившись на них локтями. - Гуляешь? - Типа того, - бормочет он, уставившись невидящим взглядом куда-то вдаль. - В кино ходил. - С девчонкой? Кирилл усмехается: - С девчонкой. Они молчат. Стас отводит от него глаза и вновь смотрит на небо. Звезд не видно - да и куда там, даже если бы не было туч, в их-то городе-миллионнике? Мысли переключаются на лето: они с Матвеем в деревне, в поле, плечо к плечу смотрят на ночной небосвод - вот уж где были мириады звезд. Август, пора метеоритного дождя; они охотятся на падающие звезды, соревнуясь, кто больше заметит. А потом подначивают друг друга, пытаясь разузнать, кто какое желание загадал. Вот и Матвей как звезды. Так же далек и недоступен. - Пневмонию подхватить не боишься? - прерывает тишину Кирилл. Стас ухмыляется: все-таки не постичь студентам-медикам романтику. - Сейчас встану, - бросает он, но все еще лежит. Воспоминания об августе растворяются в январском морозе, а звезды - в извергающих снег тучах. Зато с потрясающей четкостью ударяет осознание. - Кирилл… с днем рождения. Кирилл вновь усмехается и тушит сигарету о сугроб. На снегу остается черный след от пепла. - Спасибо.